— Его Бог был сатана, — крикнул один простолюдин другому, пританцовывавшему от нетерпения. Оба стояли невдалеке от меня, от помоста нас отделяла толпа, парни, чтобы не упустить ни единой детали, то и дело приподымались на носки. Преодолев отвращение, я кинул взгляд под роскошный атласный балдахин, устроенный над балконом, сконцентрировав внимание на первосвященнике в высоченной папской тиаре. Когда оглашали приговор, он позволил себе опуститься в кресло, размерами и убранством ничуть не уступавшее трону, и все время сидел там с мрачным, но вполне удовлетворенным видом. Теперь же суверен престола подался вперед, а удовлетворение сползло с его упитанной надменной физиономии. Он ждал, когда обреченный на смерть седой еретик, если и не взмолится о пощаде, то хотя бы дрогнет. Только ожидание затягивалось. Затем Папа, потемнев лицом, подал какой-то условный знак. Оцепление из мнимых ку-клукс-клановцев (кажется, присутствующие звали этих людей милицией инквизиции) пришло в движение, освобождая у эшафота побольше места, и я на мгновение разглядел поленницы дров, аккуратно уложенные под помостом, а, заодно понял, о чем шла речь, когда еретикам обещали очищение огнем. Появились несколько человек с факелами, под эшафотом полыхнуло пламя. Палачи и стражники, оставшиеся наверху, поспешили прочь по деревянному виадуку к балкону. Из живых под столбом-виселицей оставался лишь один седой пророк, для его молодых товарищей все в этом мире было кончено. Для него — еще нет. Никто не выбил из-под него стула, и он оставался стоять, глядя вдаль. Просто стоял и смотрел. И когда трескучие языки пламени облизывали доски настила, и когда клубы удушливого дыма повалили вверх, туда, где, как говорят, обитает Бог. По идее, Савонароле уже полагалось задохнуться, но нет, его голова оставалась поднятой.
— Чудо! — крикнул кто-то в толпе, и она, со стоном повторяя это короткое слово, отхлынула, раздалась, будто была одним жутким существом.
Я снова посмотрел на первосвященника и обнаружил, от его былой невозмутимости не осталось и следа. Понтифик подхватился с трона, с перекошенным от ненависти лицом, кусая тонкие губы и яростно сжимая холеные ладошки в кулаки. А потом... А потом я решил, что брежу наяву, ненароком разглядев в тени, отбрасываемой балахоном, за спинами сгрудившихся вокруг престола церковных и гражданских нобилей, кардиналов и епископов, троих мужчин. Совершенно не вписывавшихся в общую картину, как ни отвратительна она была. Тех самых лжеменеджеров в строгих деловых костюмах, с жуткими восковыми лицами и глазами, спрятанными за стеклами солнцезащитных очков. Эту странную троицу я уже видел во сне, в ту ночь, когда задремал в машине, по пути из Крыма в столицу. На одно ужасное короткое мгновение мне почудилось, будто они смотрят прямо на меня, прильнувшего к грязному стеклу. Кто знает, быть может, так и было на самом деле. От страха меня сковал паралич. К счастью, в следующий миг появилась Исида, она с негодованием напустилась на меня.
— Я же тебя предупреждала! — воскликнула она. — Если только Они увидят тебя — мы оба пропали.
Что-то такое я слышал от нее и в прошлом сне, она твердила о безжалостных посланцах рептилий, которые вряд ли имели отношение к крокодилам. Теперь уж точно, какие крокодилы — во Флоренции?
Вместо того, чтобы поспешить за ней, не расходуя драгоценное время на расспросы, тем более, от одного вида этой троицы в костюмах у меня без преувеличения тряслись поджилки, даром, что события развивались во сне, я, попридержал Исиду за локоть:
— Оля? Это ты?!
Брови египетской богини сдвинулись к переносице, но затем... Затем на ее лицо, такое знакомое и родное с самого детства, набежала легкая тень. Словно полупрозрачное облачко ослепительным летним днем очутилось между землей и Солнцем. Как будто она пыталась вспомнить нечто, даже не выскочившее из головы, а затерявшееся между бесчисленными коридорами и этажами памяти. Но потерпела неудачу и снова стала Исидой.
