– Вообще-то я не уверена, что Альбертино сын моего бывшего мужа. В то время я крутила роман с двумя коммивояжерами из Северной Италии.
А ну тихо. Не приставайте ко мне сейчас. Мои ноги возвращаются к жизни. Теперь можно завязать с кокаином. Я самодостаточен. К черту кабачок. Сердце учащенно бьется. Ты глянь, на что способна наша Ритучча, с виду – отжившая свое тетка в линялом халатике, с отросшими на полметра корнями волос, – на такую даже на все согласный епископ Эквадора не позарится. Ты глянь, каких признаний я добиваюсь, будучи инакомыслящим и иконоборцем.
Рита глядит на меня и лукаво улыбается. Она раскрыла мне свой секрет, призналась, что нарушила правила. Внезапно она вновь превращается в женщину. Она всю жизнь умирала от желания с кем-нибудь поделиться. Чтобы доказать, что умеет жить. Прямо как я. Чтобы продемонстрировать, что висящий за гладильной доской монах ничегошеньки о Рите не знает.
Сейчас я бы не смог проглотить даже дорогущих устриц, кусок в горло не лезет, меня переполняет огромное, нездоровое любопытство. Объясню почему: Рита упомянула двух коммивояжеров. Скажи она «один», я бы и дальше жевал кабачок. Но она сказала «с двумя». Я умираю от любопытства, хочется узнать простую вещь: два по отдельности или два вместе, одновременно? Поверьте, это отнюдь не второстепенная деталь, потому что Ритучча, как я говорил, дальше всех на свете от представления о половом влечении, а это, в силу логики противоположностей, неожиданно пробуждает во мне половое влечение.
Рита все уже просекла, чего уж там. С ее лица не сходит улыбка – ясно, что она другого и не ожидала. Теперь ей хочется, чтобы я сам спросил. А не спрошу – обидится. Поэтому я задаю вопрос.
– Двое вместе или по отдельности? – спрашиваю я, замечая, что голос у меня хрипловатый и чуть запинающийся, ведь я донельзя разволновался.
Знаете, что делает наша богиня секса, наша мастерица неукротимого эротизма? То, что лично я никогда не забуду. Идет и закрывает кухонную дверь. Вот именно. Поверьте мне, не надо торопиться, не надо скакать по верхам: то, как ведет себя Рита, – это нечто, это нужно изучать в школе, знай о ней Альберони[33], он бы не написал столько глупостей в своих книжках, которые я не читал, потому что нет времени и вообще мне о них даже думать противно.
Закрыв дверь, Рита Формизано добилась трех важнейших результатов:
Так дети не узна́ют ее секретов. Она ограничится обществом взрослых.
Между нами возникла бесконечно доверительная, дружественная атмосфера.
Она так ловко выстроила напряженную сцену, что сам Дарио Ардженто[34] в мгновения умственного просветления не способен с ней тягаться.
У меня от любопытства и волнения коленки трясутся. Гениталии сжались до размеров точки в далекой галактике. Так бывает, когда волнение берет верх над возбуждением.
Один-ноль в пользу волнения.
Рита неспешно возвращается к мойке. Эта сцена – ее. Я даже не мечтаю сыграть главную роль. Рита, вся сцена твоя. Твои десять минут. Она ведет себя как перед включенными телекамерами. Телекамера – это я. Ой, Рита, ты меня сейчас уморишь. Ну, говори, дорогая. Но она не говорит. Держит меня, как дурачка, на коврике у двери, а пальчики тем временем поигрывают цепочкой, которая посверкивает у нее в руке. Рита словно гадает на ромашке: «Впустить или не впустить, впустить или не впустить…»
Потом она шепчет знойным голосом, как шепчут ночью, накануне государственного переворота:
– Не знаю, может, лучше тебе не рассказывать.
Рита не решила, впустить меня или нет. И она не притворяется. Это правда.
Что это еще за стратегия? Кто она такая? Клеопатра? Грета Гарбо? Ева? Так я скоро окажусь в психушке. Рита все увереннее играет свою роль. Где она набралась женственности? Сколько всего в запасе у человека, если постараться? Спрашиваю я себя, не находя ответа. Она хочет, чтобы я ее умолял. Она так убедительно играет роль, что я думаю: надо вести себя осторожно, ляпну что-нибудь не то – и она замолчит, вообще ничего не расскажет. Она играет всерьез. Предусмотрев возможность отказа. У нее ничего не произойдет просто так.
Нельзя, чтобы она застигла меня врасплох. Я должен быть как коварный, добивающийся своего ягуар. Начинается словесный поединок.
Что за прелесть, когда жизнь превращается в подобную битву! Ты знаешь, что готов умереть за правое дело. Начинаешь понимать Аттилу и Наполеона. Они хотели утвердить свою власть. Как я в данный момент.
А что, если в этой дурацкой кухне притаилась сказка?
