Неаполь, гомон, мои собратья, которых я еще недавно любил и ненавидел, – внезапно все это стало далеким. Я словно гляжу на аквариум, который годами не чистили. Я утрачиваю нечто важное – то, чему не учат, но что должно быть у человека: чувство принадлежности. Ага, вот в чем дело. Наконец-то горы белого порошка, которым набита моя голова, помогают видеть яснее. Я понимаю, в чем дело, и голова идет кругом. Новый мир. Внезапно мне открываются сотни дорог. Голова кружится, но это не пугает и не тревожит. Как редко бывало в моей непутевой жизни, все оказывается просто. Быстро выстраивается логическая связь. Ты больше не чувствуешь себя причастным к тому, что раньше было для тебя самым важным? Отлично, подыщем что-нибудь другое. Другое место, другие лица, другую жизнь. Деньжат я успел отложить. Отнес их в банк, чтобы починить зубы и сделать лифтинг. Ладно, мосты и коронки подождут. Перестану разгрызать орехи в скорлупе, а на обожаемый торроне[43] буду коситься с подозрением. Разве новые зубы и гладкая физиономия сравнятся с волнующей возможностью ткнуть пальцем в карту мира и сказать: что было – то было, а сейчас я отправлюсь сюда. И все окажется внове. Господи, я радуюсь, как ребенок, как когда дядя в первый раз взял меня порыбачить у Прочиды вместе со своими приятелями – я их прекрасно помню, помню, как они болтали – добродушно, с шутками-прибаутками. Мальчишке хочется одного – поржать вместе со взрослыми. Сразу чувствуешь себя другим. Полноценным. Вот что нужно ребенку. Вырасти раньше времени. На зависть другим ребятам. Дети постоянно соревнуются друг с другом. У них беспрерывный цикл, как посменная работа в больнице.
Да, вашему Тони стоило взять паузу, а он и не догадался.
Это как математика: забываешь, кто ты и где находишься, а в самом конце все равно нащупываешь решение. Решение под названием «свобода».
Изображаешь из себя живчика, пока тошно не станет, а тем временем окружающая мерзкая посредственность проникает сквозь поры, в ней вязнут ноги, она открыто напоминает: ты такой же, как все, не лучше и не хуже, ни к чему трепыхаться. Ни к чему строить из себя невесть что. Хоть на голове ходи: у людей разные биографии, но сами люди при этом одинаковые. Среди человеческих тел давно настал коммунизм. Можно прожить разное число лет – прожить по-разному, говоря на разных диалектах, но в конце всех засасывает в одну воронку. Там тебе ощипывают перышки и говорят: да кем ты себя возомнил, дурень ты эдакий! Говорят всем – мне, нам, вам, им, самому Иисусу Христу и его апостолам.
Прохожу мимо района Сириньяно. Невольно бросаю томный взгляд на величественное здание. Баронесса Фонсека давно умерла. Давно умер нищий Неаполь пятидесятых годов. Давно умер Пагодина – я, молодой, живший будущим, воспитанный, принимавший все близко к сердцу. Да, да. Давно уже все готово, чтобы лить слезы, вспоминая и оплакивая прошлое, – рыдать и рыдать. Спокойно, спокойно, Тони, не заводись – похоже, время у тебя еще есть.
Посмотрим, что будет.
Пробираюсь через пьяцца Саннадзаро, машины виляют туда-сюда, как слаломщики. Неожиданно облака опускаются до третьего этажа домов. Как будто мы высоко в горах. Порывистый ветер с моря носит промасленную бумагу из-под аранчини[44] и гоняет миллионы банок из-под кока-колы и фанты – позже фанта сойдет с дистанции, а пока ее изобретатель плещется в джакузи. Не думайте, что это техасский миллиардер. Фанту изобрел неаполитанец. Я с ним однажды виделся, он пригласил меня спеть на крестинах сына. На столе стояли другие напитки – дорогущие, я таких и не пробовал. У него дома все деньгами набито, наверное, даже биде. А свой напиток он придумал после войны и назвал «Фантазия». Потом его перекупили американцы и превратили в «Фанту». Ему-то плевать, что теперь название другое. Он придумал рецепт, запатентовал и гребет деньги лопатой – как неломающийся музыкальный автомат. Ну да ладно.
Все кружится. Ветер разбудил оцепеневшие от лени деревья, которые сейчас пляшут, как артисты балета, в воздухе разливается запах зимы, перебивающий выхлопные газы. Меня окутывают смог и пыльца. Мир снова становится ближе – таким я его не знал. Что бы со мной ни происходило, мне это нравится. Клянусь Альбертино, клянусь дочкой, клянусь кем угодно: я медленно иду, чувствуя ветер и запахи деревьев – похоже, начинается дождь, – и ясно понимаю, что на меня сверху льется новый смысл жизни. Озарение. Буря, после которой все становится просто, – вот что мне было нужно. Как моя мама. Еще одно озарение. Держите меня крепче. Я знаю: вспоминая маму, я вновь превращаюсь в ее раба. Держите меня, если я начну нести обычную чепуху, расчувствуюсь, как кисейная барышня.
