Баба-яга еще немного походила по зале, стуча костяной ногой, помяла в руках шапку-невидимку, поцыкала кривым зубом, а потом решительно шваркнула клюкой об пол и заявила:
— А до конца — я тебя обучать стану! Запомни, красавица моя: чтоб стать настояшшей ведьмой, нужно познать темную сторону колдовской силы, так-то вот! А иначе до самой смерти так и останешься — серединка на половинку, знахарка деревенская, старуха-шептуха!
Василиса молчала. Впрочем, Яге Ягишне это было безразлично, она продолжала разглагольствовать:
— Бабы-яги — их на белом свете всегда три. Старшая, средняя и младшая, сестры названые. Так уж испокон веку заведено. Мы — хранительницы, Василисушка. Тысячелетиями охраняем границу между живым и мертвым, стережем переход между Явью и Навью. Коли вдруг ни одной бабы-яги на свете не останется — великая беда придет. А старшая наша сестрица давно уж одним глазом в Пекло смотрит… Ей, как-никак, далеко за тышшу лет перевалило — недолго уж осталось, давно пора замену приискивать… Коли я Кащеюшку попрошу как следует, так он тебя, красавица, от себя отпустит, позволит нашим ремеслом заниматься… Антиресуешься ли?..
Василиса ничего не ответила. Баба-яга, ухмыльнулась и сняла с полочки диковинную штуковину — в центре большая бусина посажена, а вокруг нее другие, все разных цветов, на проволочках тоненьких крепятся. Покачивается штуковина, крутятся бусины вокруг серединного штыря, да ладно так, ни одна другую не задевает!..
— Глянь-ка, красавица, экое диво!.. — прошамкала Яга Ягишна. — Это Кащеюшка у греков ученых купил… а может и спер, точно не ведаю… Заковыристо устроено! Вот энта синенькая бусина — это вроде как весь наш белый свет! Вот энта большая желтая — солнышко ясное. Энта маленькая — месяц. А остальные — всякие звездочки небесные. Добропан, Красопаня, Смертонос, Кроломоц, Гладолед… Вот, глянь, какие вокруг Гладоледа колечки ладные! Будто нимб ангельский! Антиресно, а?..
Василиса по-прежнему не раскрывала рта.
— Ты что ж, бабушке даже и ответить не желаешь?.. — злобненько прищурилась старуха, раздосадованная, что все ее усилия пропадают втуне. — Нехорошо получается… Ты смотри у меня, красавица…
Неизвестно, что случилось бы дальше, но тут в дальнем углу что-то заквохтало, и Яга Ягишна тут же обо всем забыла, кинувшись к огромной корзине. Там сидел петух — здоровенный, черный, нахохлившийся.
Старуха бережно извлекла птицу на свет божий, спустила ее на пол и восторженно захлопала в ладоши, глядя на то, что осталось в корзине. Яйцо. Крошечное, черное, испещренное мелкими крапинами и совершенно круглое — будто глаз человечий.
— Ох, дождалась наконец, дождалась!.. — захлопотала баба-яга, аккуратно изымая яичко из корзины. — Уж не чаяла, не гадала — так вот, случилось все ж!.. Иде навоз?! Иде навоз?!
— Вон, в мешке, — мрачно прогудел Тугарин, по-прежнему возвышающийся у дверей чешуйчатым истуканом. — Свежий, теплый еще…
— Теплый — мало! Мало — теплый! — возопила Яга Ягишна, со стуком проносясь к мешку с навозом и черпая оттуда золотым ковшом. — Нужно — горячий! Сей же час подать сюда полную мису самого горячего, только что сделанного! Сей же час! Скорей, скорей, время не ждет! Прогадаем, прозеваем — останется Кащеюшка без подарочка!
— Распоряжусь, — еще мрачнее буркнул Тугарин, выходя за дверь.
Пока горячего навоза не принесли, старуха сунула яйцо в тот, что был. На уродливом морщинистом личике отразилось такое умиление, что Василиса невольно вздрогнула. Яга Ягишна обернулась к ней, ласково ухмыльнулась и спросила:
— Что, красавица, спросить чего хочешь?.. Этому, чаю, сестрица моя тебя тоже не учила?..
— Не учила…
— Ну так смотри, да учись теперь — лучше уж поздно, чем совсем никогда. Раз во сто лет петух может снести яйцо — да не простое яйцо, а спорышок. И петух тоже должен быть не просто петух — непременно черный, да семигодовалый. Вот я, вишь, нужный срок-то по таблицам высчитала, да и дождалась-таки…
— Чего дождалась?
— Да за что ж тебя Премудрой-то прозвали, дурышша?! — неожиданно разъярилась баба-яга. — Волос долог, ум короток! Василиск из этого спорышка выйдет, василиск! Вначале нужно его в навозе горячем напарить, чтоб подрос малость, а потом… потом его шесть недель девица должна под мышкой таскать… М-хм-м… Где б нам девицу подходяшшу взять?.. Ты, я думаю…
— Что ты, бабушка! — едва не рассмеялась Василиса. — Какая я тебе девица?! Я вовсе даже вдовица!
— И то верно… Да и морока это лишняя — с девицей… Того и гляди, как бы та спорышок-то не раздавила, не попортила, не выронила… Шесть недель не всякая выдюжит… Нет уж, мы иначе высиживать станем… Где ты там, моя красавица?..
Баба-яга просеменила к огромному сундуку и бережно достала оттуда лубяной короб. На дне, устланном мхом и листвой, важно пялила глаза здоровущая жаба. Она смерила Василису презрительным взглядом, надула на горле пузырь и гордо пробасила: «КВА!».
— Ах ты, люба моя!.. — умилилась баба-яга, целуя жабу в темя. — Вот и пришло твое времечко!.. Рада ли, дорогая?..
