— Знаешь, Иван, я думаю, даже хорошо, что Баюн на всем свете только один, — задумчиво выпятил губу Яромир. — Грубый он какой-то. Обзывается все время словами нехорошими. Не нравится он мне.
— А еще сказочник! — поддакнул Иван. — Сказочники добрые должны быть! Как вот дед Боян или Пелагея, нянька моя ранешняя…
— А вы их тоже собаками затравите, стрелу в задницу всадите, а потом свяжите и мешок на башку напяльте, — процедил Баюн. — Вот тогда посмотрим, какие они добрые будут…
— Собаками мы тебя не травили, — спокойно возразил Яромир. — Мы тебя волколаком травили.
— И на голове у тебя вовсе даже не мешок, а колпак железный, — радостно добавил Иван.
— Утешили… — злобно заурчал кот.
Яромир подтянул к себе кузнечные клещи и с намеком перекусил ими дубовый сук. Иван невольно поморщился.
— Обложили со всех сторон, суки… — тоскливо посмотрел на злополучную ветку Баюн. — Ладно, раз уж ничего с вами не поделаешь… На море, на океане, на острове Буяне лежит бел-горюч камень Алатырь — всем камням земным отец. У этого камня нужно встать лицом к восходу и пройти три версты, три сажени, да еще три шага — там будет вечнозеленый дуб. С другим не перепутаете — он там на острове вообще единственный дуб, других отродясь не было. Высокий-превысокий, старый-престарый, растет там уже три тысячи лет с гаком. В кроне у него, на самой толстой ветке висит громадный сундук железный, булатными обручами окованный. В том сундуке медведь, в медведе заяц, в зайце утка, в утке каменное яйцо, а в яйце смерть кащеева…
Яромир подождал продолжения. Продолжения не было — Баюн молчал, явно уверенный, что все уже сказал.
— И все? — наконец открыл рот оборотень. — Так просто? Просто висит и все — ждет, пока кто-нибудь за ним явится?
— Ну не просто, конечно, — ухмыльнулся Баюн. — У самого дуба стража стоит надежная — сколько веков прошло, никто пока мимо них не прошел…
— Что за стража?
— Дивии-кладохраны. Да не простые, а огромные — сами ростом с дерево. Из лучшего железа откованы, ни днем ни ночью глаз не смыкают, стерегут сундук с яйцом каменным, никого к нему не подпускают. Называют их Косарями — за то, что вместо рук у них лезвия вострые, всякого рассекут-разрубят.
— И сколько их там?
— Когда-то было четверо. Но в стародавние времена случился на Буяне один богатырь — одного Косаря одолел, голову ему отсек… но и свою тоже потерял. Осталось стражей трое. А при князе Ярославе заплывали на остров корабельщики — за водой. Набрели на тот дуб случайно, увидели сундук — решили, что в нем злато-серебро. Кознодейством хитрым сумели еще одного Косаря загубить… но и сами все на том месте полегли. Так что с тех пор Косарей всего двое осталось.
— Ладно, допустим… А теперь расскажи-ка, что за смерть у Кащея, и как она на том дубу оказалась, — прищурился Яромир.
— Смерть-то?.. Чай, известно, какая у Кащея смерть… Игла железная. Согнешь ее — Кащея корчи колотить будут, переломишь надвое — совсем помрет.
— И почему? Почему Кащей вдруг помрет из-за какой-то иголки? Откуда она там взялась? Раз на страже дивии, значит, сам Кащей этот сундук и повесил. Зачем? Для чего?
— Зачем и для чего? — злобно осклабился Баюн. — Вы в самом деле хотите знать?
— Конечно! — возмутился Иван.
— Ну что ж, раз уж так хотите… Извольте, расскажу. Кащей — бессмертный, убить его никак невозможно…
— Про это и так все знают, — перебил Баюна Яромир.
— Конечно. Только вот никто не знает — отчего он такой бессмертный. А ключ тому — старый-престарый колдунский способ. Душу свою отдельно от тела хранить — в предмете каком-нибудь. И жить тогда можно долго-предолго — пока предмет этот невредим. Вот некоторые колдуны так и делают — колдовством черным жизнь продлевают, по кольцам да склянкам волшебным смерть свою хоронят. Ни старость их не берет, ни болезни. А Кащей вдобавок всех обскакал — какой-то особенно хитрый способ выдумал, путами чародейскими ту иголку с телом своим связал. Так что он не просто бессмертный — а самый бессмертный из всех. Хоть дотла его сожги — мгновенно в прежний вид вернется. Да еще все силы его телесные возросли тысячекратно — булатный столб в узел завяжет, птицу на лету обгонит…
— Так вот оно в чем дело… — присвистнул Яромир. — Да уж… Я, конечно, догадывался, что здесь что-то такое… Ладно, а в чем подвох?
— Какой подвох?
— Если б в этом способе никаких подвохов не было, им бы все колдуны поголовно пользовались, — спокойно пожал плечами волколак. — Да и вообще — в чернокнижии куда ни плюнь, так везде какая-нибудь каверза таится. За все платить приходится.
— Правильно мыслишь, перевертыш… — мурлыкнул Баюн. — Есть подвох, и немалый. В волшбе даром ничего не дается. А черное колдовство — самое каверзное, самое подлое. Дает щедро, а отнимает еще щедрее… Немногие на такое решаются — душу свою отдельно от тела держать. Тяжело это, тяжело и болезненно — самое себя в клочья разрывать. Это означает перестать быть собой, утратить человечность, превратиться в чудовище — бездушное, бесчувственное, бессердечное. Будешь хоть и живой… но все равно что мертвый.
— Не всякий решится, — криво усмехнулся Яромир.
