Чудесная жидкость помогла и здесь — краснота тут же сошла, боль испарилась бесследно. Иван хотел было капнуть и на отрубленный бабой-ягой мизинец — вдруг тоже исцелится! — но живая вода закончилась. И княжич в ужасе схватился за голову — для Яромира-то вовсе ничего не осталось!
— Дедусь, а у тебя еще есть?! — вскрикнул он, роясь в переметной суме Светозара.
— Не суетись, кудрявый, на него тратить без надобности… — отмахнулся волхв, устало поднимаясь на ноги. — Оборотень — зверюга живучая… Коли сразу не сдох — оклемается… Голову об заклад ставлю — уже к полудню здоровей нас с тобой будет…
— Хорошо, коли так… — недоверчиво покосился на него Иван, таща Яромира к коню. — Ух, тяжелящий!.. Как бы его человеком оборотить, чтоб полегче стал?..
По счастью, Светозар при виде матерого волколака ничуть не испугался. Что ему такая ерунда — он у самого Даждьбога в колеснице хаживал!
Все еще донельзя слабый, Всегнев Радонежич прихромал следом, с некоторым сомнением глядя на солнечного коня. Увезет ли троих? Вес-то — тьфу, пустяк, да только спина-то у него все же не змеиной длины… Где ж на ней разместиться этакой кучей?..
— Дедушка, а Яромир точно оклемается?
Волхв задумчиво поковырял в ухе и поманил Ивана пальцем. Тот послушно наклонился.
— Во-первых, я тебе, кудрявый, не дедушка, — степенно молвил старик. — Я вообще никому не дедушка — у меня внуков и в задумке быть не может. Ибо детей нема — откуда ж внукам-то взяться? А во-вторых… во-вторых…
Всегнев нехорошо ухмыльнулся и что есть мочи шарахнул Ивану посохом по хребтине. Тот подскочил и заныл:
— За что?! Ну теперь-то за что?!
— Да все за то же! Что, кудрявый, решил, что я вас, хитников, после всего этого прощу?! А в рот тебе не плюнуть, а?! Вы мне за яблочко мое еще не один раз кровавой юшкой умоетесь! Давай, грузи эту дохлятину!
В четыре руки они с Иваном кое-как погрузили волколачью тушу на Светозара и прикрутили ее потуже ремнями. Кряхтя и морщась, Всегнев Радонежич взобрался следом и уселся меж конской шеей и мохнатой грудой.
— А я?.. — растерянно шмыгнул носом Иван.
— А ты, кудрявый, рядышком пехом пойдешь. Ничего, небось не боярышня — пробежишься, не помрешь…
Иван обиженно насупился. Но делать нечего — не сгонять же старика с лошади?
— Сбегай-ка лучше за цацкой своей! — указал пальцем волхв.
— Э?..
— Меч твой, кудрявый, меч! — постучал Ивану по голове сердитый старик. — Или пущай торчать остается?.. Думаешь, булатное дерево из него вырастет?
Княжич ошалело поморгал, раскрыл рот и бросился бежать. О Самосеке-то он совсем позабыл! Это ж он вылетел из взорвавшегося Врыколака — больше нечему!
Чудо-меч остался точь-в-точь таким, как прежде. Ничуточки не пострадал, раскалился только до ужаса. Иван сорвал плащ, бережно закутал драгоценный клинок, глупо улыбнулся и понес Самосек на вытянутых руках, точно любимое дитя.
На восходе зарозовела молодая заря. Начинался новый день. Лучи утреннего солнышка доползли до бредущего по полю коня и ласково коснулись заросших шерстью век.
Яромир сонно чихнул и открыл глаза, недоуменно взирая на мирно шагающего рядом Ивана. Теряя сознание, он думал, что очнется уже в Ирии… да и то вряд ли — пустят его в Ирий, как же! Прямо в Навь отправят, в самое Пекло, к подножию гранитного трона Нияна!
— Я что — живой? — удивленно прохрипел он и тут же скривился от лютой боли.
— Живой покудова, — сердито буркнул Всегнев Радонежич. — Хотя и зря.
— А где?..
— Где положено.
— А куда?..
— Куда надо.
— Да я щас тебе все расскажу! — пообещал Иван. — Мы, значит, с дедушкой Всегневом…
— С коня меня снимите сначала, — перебил Яромир. — Ноги затекли — сам пойду…
— Пойдет он!.. — фыркнул волхв. — Пойдет! Лежи смирно, бритоус, у тя еще не все кости на место встали…
— Дедусь, ты нас до лагеря только подвези, ладно? — торопливо попросил Иван. — Тут недалече уже! А дальше мы уж сами, сами!..
— Сами они!.. — снова фыркнул волхв. — Сами! Нет уж, вы теперь от меня так легко не отделаетесь! Я с вами теперь до Тиборска доеду — челобитную вашему князю подам, пеню за яблоко скраденное стребую! Да еще за шишку эту! Вовек не расплатитесь! Ничё, ужо попомните меня, хитники!
В тронном зале царила мертвая тишина. Ни звука, ни шороха.
За окном разгоралась заря. По полу лениво полз солнечный зайчик. За ним следил круглый птичий глаз. Мутный, усталый, равнодушный…
О пленнике в золоченой клетке все словно позабыли. Сокол-оборотень сидел нахохлившись, время от времени разминая когтистые лапы.
Скучно. Жажда мучает. И есть хочется. А кормить никто не собирается. Уж четвертый день в клюве крошки единой нет. Дольше бы не было, да четвертого дня какая-то холопка из татаровьев сжалилась — сунула украдкой хлеба краюху.
Еле слышно скрипнула дверь. Чуть живой Финист поднял голову — к столу на цыпочках кралась молодица редкой красоты.
Василиса Прекрасная. Со свертком. Сокол повернул голову, глядя на сверток то одним, то другим глазом. Из него явственно доносился плеск.
— Ешь! — чуть слышно прошептала Василиса, просовывая меж прутьев лепешку, ломоть солонины и — самое главное! — миску с водой.
