На небольшой поляне, притулившись под елью-великаншей, и в самом деле стояла крохотная промысловая избушка — верно, охотники из близлежащей веси срубили домик для зимней охоты. Беличьи, куньи, лисьи меха особенно хороши в снежную пору, после линьки — именно в эту годину их и нужно добывать.
Но зимнее время еще не пришло. Птичьи стаи уже собираются в теплые края, все чаще в небе слышно прощальное курлыканье, листья на деревьях пожелтели, но до первого снега пока далеко.
В стылой избе было холодно. Яромир остановился на пороге, постучал по косяку и хмуро сказал:
— Дедушка-соседушка, пусти переночевать на одну ночь, сделай такую милость…
Возражений не последовало. То ли домовой ничего не имел против, то ли вовсе его не было в этой развалюхе.
В любом случае традиции были соблюдены, и путники вошли внутрь. Оборотень плотно запер дверь, проверил петли, прошелся пальцами по мху, утепляющему потолок, и устало выдохнул:
— Ночуем здесь. Ты таганом займись, а я выйду ненадолго…
— Зачем? — нахмурился Иван, вытаскивая несколько полешек из груды в углу.
— По нужде! — огрызнулся оборотень, исчезая за дверью.
Вернулся он довольно скоро. Княжич уже развел костер и теперь лениво грыз печеное яблоко. Яромир уселся рядом, порылся в котоме и принялся за нехитрую ужину — вяленого карпа с репой.
— Сыр будешь? — предложил Иван. — Хороший.
Оборотень что-то пробурчал, но отказываться не стал.
Каменка в лесной хижине отличалась приличными размерами. Дров требовалось мало, и нагрелась изба быстро. Вместе с потуханием углей исчез и угар. Яромир закрыл дымоход в стене, и стало тише. Снаружи по-прежнему бушевали ветер и дождь, но здесь, внутри, было тепло и уютно.
— Спасибо тому, кто эту избу строил… — добродушно сказал Иван, укладываясь на нары. — Да, постеля, конечно, не княжеская, ну да ладно, мы не гордые…
Яромир его примеру не последовал. Он уселся за столом и настороженно глядел на дверь, время от времени шевеля ушами. Иван завороженно глядел, как он это проделывает — он и сам одно время пытался научиться ими шевелить, но так и не преуспел. А у оборотня это выходило лихо — фись!.. фись!..
— Меня научишь?.. — с надеждой попросил княжич.
— Не-а, — лениво ответил Яромир. — Спи давай.
— А ты чего? Так и будешь всю ночь куковать?
— Так я ж оборотень, — пожал плечами Яромир.
Иван задумался. Потом осторожно спросил:
— И?..
— То ли не знаешь?.. У оборотня тела как бы два. Пока я волк — человек спит. Пока человек — волк отдыхает. Весь день на четырех лапах бегал, человечья личина отдохнула вволю, вот спать и не хочется. Ночку человеком посижу — а к утру опять волк бодрый, беги куда хочешь. А человек — снова спи-отдыхай.
— Ишь как мудрено-то все… — наморщил лоб Иван. — Это ты чего, выходит, вроде как двоедушник?
— Вроде того… только все наоборот. У двоедушника две души в одном теле. А у оборотня — два тела при одной душе. У меня и раны потому быстро заживают — раненая личина из здоровой силу черпает, через нее лечится. Давай, спи уже…
А княжич и без того храпел вовсю. Да громко так, залихватски, от души!
Рев водопада?.. Громовые раскаты?.. Горный обвал?.. Нет уж — если вы не слышали храпа Ивана, сына Берендеева, вам неведомо, что такое настоящий шум!
Оборотень с усмешкой глянул на этого здоровенного парнягу, вместо погремушки прижимающего к груди кладенец, и вновь упер взгляд в дверь. Звериное чутье услужливо сообщало, что этой ночью обязательно пожалуют гости…
И они пожаловали.
В шуме ветра и ливня появились новые звуки — тяжелые шаги и скрип, словно перетаскивали старую корягу. Яромир потянул носом — но нет, новых запахов не появилось, по-прежнему только хвоя и еловая смола.
Дождь продолжал заливать лес. Оборотень протер крохотное слюдяное оконце — но это помогло мало, снаружи оно было испачкано еще сильнее. До ушей по-прежнему доносились неспешные скрипучие шаги — теперь уже с противоположной стороны. Незваный гость бродил кругами, с каждым разом подходя чуть-чуть ближе.
— А-вой!.. — раздалось снаружи. — А-вой!..
Яромир бросил взгляд на спящего княжича — тот продолжал дрыхнуть как ни в чем не бывало. Здоровый сон молодого русича вряд ли потревожили бы и громовые раскаты. Кстати, они тоже имели место быть — но, по счастью, очень далеко, едва слышно. Молнии полыхали на самом горизонте — едва видные, как искорки в ночи.
— А-вой, а-вой, а-вой! — звучало все громче. — А-вой!!!
Задвижка, благоразумно задвинутая оборотнем, щелкнула, словно отодвинутая невидимой рукой. Дверь распахнулась настежь, едва не сорвавшись с петель.
И на пороге выросла огромная фигура.
— Пробудись, княгинюшка… — донеслось до Василисы сквозь сон. — Пробудись…
Красавица широко зевнула, потянулась и попыталась открыть глаза. Удалось это не сразу — веки упорно не желали подниматься. Под ними чесалось, словно сыпанули песком. Но в конце концов Василиса Премудрая все же сумела разомкнуть очи и кое-как приподнялась на подушках.
