В советском кинематографе тридцатых годов та эпоха представлена эдаким праздником рубенсовского изобилия: пафосные свадьбы знатных свинарок, упитанные пастухи, нарядные трактористы… Официальным символом времени была сталинская фраза «Жить стало лучше, жить стало веселей!» На самом-то деле продукты в те времена продавались только по карточкам, а одежду и обувь можно было достать лишь по «спецордерам».
Выжить без собственного хозяйства было тяжело. Вот и Зыкины, едва перебравшись в Черемушки, принялись разводить коз, кур, уток и индюшек. Не пустовала и земля: при доме был небольшой огородик с грядками. Естественно, Людмилу приучали к хозяйству сызмальства: пасти коз и полоть грядки будущая великая певица научилась раньше, чем читать и писать. А еще надо было ходить за водой к колодцу, стирать, таскать в сарай дрова, топить печь, чистить снег зимой, учиться рукодельничать… Однако то суровое время отложилось в памяти девочки не только тяжелым трудом, но и народной музыкой: по вечерам в доме Зыкиных собирались соседи, кто-то обязательно затягивал песню, которую подхватывали остальные. Первые уроки вокала будущая «Мисс Волга» получила от бабушки Васюты, которая знала бесчисленное множество сказаний, былин, припевок, хороводных и частушек.
Время шло, Люся пошла в школу – естественно, не в элитную, каковые в то время уже были в Москве, а в самую обычную. В школе этой учились не дети наркомов, комбригов и дипломатов, а исключительно выходцы из рабочей среды. На фотоснимке тех времен Зыкина предстает обычной московской школьницей: круглолицей, с крупными чертами лица и трогательными косичками, популярными в тридцатые годы.
Первые уроки вокала будущая «Мисс Волга» получила от бабушки Васюты, которая знала бесчисленное множество сказаний, былин, припевок, хороводных и частушек.
А потом началась война… В сознании миллионов сразу же произошел водораздел: с одной стороны оказалось довоенное прошлое, с другой – теперешнее тревожное время. Отец ушел на фронт добровольцем в июне 1941 года. Люся, накинув себе несколько лет, отправилась работать токарем на московский завод им. Орджоникидзе. До станка она не доставала, и мастер подставлял ей под ноги скамеечку. План следовало выполнять наравне с взрослыми: ведь никто не давал скидки ни на возраст, ни на недоедание, ни на усталость. Но и окончание изнурительной смены не приносило девочке облегчения: надо было помогать маме по хозяйству, готовиться к урокам в вечерней школе, выстаивать километровые очереди за хлебом. Как и множество московских детей, двенадцатилетняя Людмила дежурила по ночам на крышах, тушила немецкие зажигательные бомбы…
В конце 1943 года домой вернулся раненый и комиссованный отец. Началась эпопея с лечением. Людмила отправилась работать санитаркой в госпиталь, чтобы быть поближе к папе. Вскоре произошла первая в ее жизни серьезная драма: отец, познакомившись с другой женщиной, внезапно для всех ушел из семьи. Люся посчитала это предательством, которое не могла простить папе несколько десятилетий.
Отгремели победные салюты, отзвучали фанфары. С оконных стекол снимались бумажные кресты, в квартирах вновь зазвучали запрещенные с начала войны радиоприемники. Страна начала новый отсчет времени. После лишений и тягот военной поры люди принялись наверстывать упущенное, и прежде всего в учебе. Людмила, которой к тому времени исполнилось шестнадцать, поступила в школу рабочей молодежи, продолжая при этом работать – теперь уже швеей-мотористкой в больнице им. Кащенко. Казалось, она ничем не отличается от тысяч московских девушек: ежедневная монотонная работа в цехе, домашние хлопоты, стояние в бесконечных очередях, изредка – «киношка» по выходным или прогулки с подругами в парке имени Горького… Наверное, скажи ей тогда кто-нибудь – мол, тебе суждено стать певицей, которой будет аплодировать весь мир! – Люся наверняка бы расхохоталась в ответ.
