И с этими словами дверь закрылась, водитель включил мигалку, скорая развернулась и выехала со двора. И они увезли его. Увезли… А она осталась. Одна. Одна в этой жуткой ноябрьской поздней ночи. Трясущимися руками достала сигарету, зажигалку и нервно закурила, глядя вслед скорой, пропавшей в темноте. Светка стояла в своём огромном, невзлюбившем её за что-то, тёмном и пустом дворе-колодце и молча плакала. Тихонько всхлипывая, размазывала слёзы и сопли по щекам и плакала… Всхлипывала и тихо плакала… Из глубины чёрного ноябрьского неба, яростными огромными хлопьями кружась в ночи, на каменный равнодушный город беззвучно падал мягкий снег. Ко всему на свете безразличный, прекрасный белый снег…
К тому времени, когда Веня проснулся окончательно, уже смеркалось, за окнами, в накрывающей постепенно больничные корпуса ноябрьской холодной темноте, всё теми же мягкими большими хлопьями кружился снег. Над головой, огромной круглой шайбой под высоким потолком, матово-бледным светом сияла неоновая лампа, откуда-то немного слева лёгким беззлобным матюжком негромко доносились голоса и стук костяшек. Судя по всему, играли в домино. «Всё! Рыба! – раздался вдруг довольный громкий возглас. – Считаем спички, психи! Бабки подбиваем!»
Он потянулся, приподнял голову немного, повернулся к игрокам:
– Здорово, мужики! Кто ведёт?
Несколько человек в мягких, жёлтой полоской, застиранных пижамах, забивавших, видимо, козла, тут же развернулись в его сторону.
– О! Здрасьте! Проснулся, самоубийца! Ну здорово! – громко и весело, улыбаясь во весь свой щербатый рот, сказал один из них – судя по голосу тот самый, что объявил недавно рыбу. – Наше вам с кисточкой! Живой?
С этими его словами мужики все разом встали и обступили Венькину постель.
– Живой, живой… – сник как-то тут же Веня. – И всё-то вам известно… У вас тут что, разведка?..
– Ага! Разведка! Разводка… Тебя как величать-то, чудо? – улыбнулся вновь щербатый.
– Родители Вениамином называли, – выдавил из себя Веничка, – а в школе – Витамином.
– А ты, Витамин-Вениамин, говорят, чуть не зажмурился вчера! Разведка доложила… Так что с днём тебя рождения, братан! С вас полбанки, сударь! – он ухмыльнулся радостно, совсем уже счастливо осклабился весёлым мартовским котярой и, обведя взглядом обитателей палаты, уточнил: – Каждому! Правильно, братва? – и тут же протянул свою ладонь: – Константин. Можно просто Костя. А для друзей – Костян.
Веничка выпростал руку из-под одеяла, подал собеседнику. Ладонь оказалась неожиданно тяжёлой и большой, для невеликого такого в целом, мужичка.
– Тогда и меня можно просто, Веня, – улыбнулся он в ответ. – Готовь, Костян, посуду! Весёленькое что-нибудь придумаем! Бухать сегодня будем! – настроение у Вени стало резко подниматься…
Новый день Светка встретила разбитой совершенно. Позднее, серое ноябрьское утро, мокрым снегом заметая стекла у подоконных козырьков, тоскливо глядело из окна, словно бы тоже хотело поплакать по неожиданной утрате и тоже не могло. «Ладно хоть, – подумала она, – на работу можно не спешить. Сегодня хоть утренних не будет. Катюхе бы на всякий случай позвонить, мало ли что… Когда ещё доеду… Если вообще доеду… И Машку хоть немного прогулять».
– Да, Машуля? – она потрепала по загривку своего верного, смутно напоминающего толстый отрез варёной колбасы, не поддающейся никакому анализу породы друга, с весёлым, вечно виляющим хвостом колечком, преданными круглыми глазами и в рыжих веснушках белым носом.
Машка, как удивлённый воробей, повернула голову немного набок, приподняла в ответ внимательное ухо: слушаю, мол, слушаю!
– Сегодня, Машуля, я с тобой гуляю, – сообщила ей грустно Светка. – Нет сегодня твоего Веньки.
В ответ собака тяжело вздохнула, передними лапами влезла хозяйке на колени, лизнула её в мокрое лицо: мол, понимаю, чего ж тут непонятного…
Светка включила чайник и наскоро умылась. Постель застилать ей не хотелось, не было настроения, да и не для кого сегодня вроде… Венька, педант невыносимый, терпеть не мог в доме беспорядка: даже такая незначительная мелочь, как неубранная постель, его ужасно раздражала. Как в нём уживались такие несовместимые вроде вещи, как нудный этот педантизм – склонность к порядку – и одновременно полнейшее по жизни раздолбайство, являлось для неё совершеннейшей загадкой. Ей же самой такая ерунда, вроде вчерашних чашек на столе или неприбранной постели была вообще по барабану. Но сегодня его не было, не было здесь сегодня её Вени…
Она достала банку кофе, немного поколебавшись положила две полные ложки и добавила сахара немного, что делала очень редко, в самых крайних случаях. Но этим утром мозг требовал глюкозы, и Светка пошла ему навстречу. «Хорошо хоть прибраться вчера не поленилась, – равнодушно как-то подумала она. – Сейчас бы не смогла».
