— Да я, в общем-то, не против, — честно ответил я. — Всё не в четырёх стенах торчать, а гулять одной в этом Полисе… опасаюсь я за тебя, — признался я. — А какие ты хочешь?
— Математику, — ответила подруга. — Я, Ормоша, в расчётах твоих подчас и не понимаю ничего. Формулы беру, но понимания нет.
— Можно подумать, — несколько заделся я. — Я тебя хуже обучаю.
— Лучше, — с улыбкой ответила Мила, погладив меня по плечу. — Но тут время тратить не будем лишнего, а ты и проверить сможешь.
— Да я это так, для порядка, — признал я некоторую беспочвенность своего ворчания.
Собственно, так и вышло, Суторум на следующий день лишь в четверть часа встречу уложил, сообщил что «надо думать» и следующую встречу на два дня перенёс. Ну а я из гостиного двора с Остромиром связался, краткий отчёт передал, да и получил добро на планы свои. И лешему попросил передать. А что передать — связь эфирная, сбоящая, не дала собеседнику понять.
И направились мы вновь в Академию, правда с иного входу. И препятствий никаких в обучении, кроме денег, не было. Разве что и мне, и иле блиц-опрос учинили. Дело в том, что деньги тут брали не за болтовню, а за результат. И прежде чем обязательство принимать, удостоверялись: а понять-то то, чему учится, слушатель сможет?
А мне было нужно и интересно оперирование на клеточном уровне. Дело в том, что ряд гормональных воздействий я осуществлять, спасибо Артемиде Псиносфеновне, мог. Вот только более тонкая работа требовала не только знаний и понимания, но и навыков. И не на лягухах откопанных, а именно на себе, причем для начала.
Для чего наставник пристрастный и был нужен, дабы я себя к бесам не угробил, глупостей не творил и прочее подобное.
В общем, мне достался средних лет дядька, которой без особой теплоты (что в рамках монетизированных отношений и логично), но вполне добросовестно меня в эфирном оперировании терапефта гонял. Ничего прорывного и важного я от него не почерпнул, но навыки были вполне актуальными и в моих планах востребованные. Так что денежку я не зря отдал.
Как и Мила, которая хоть и морщилась от «заносчивой стервы», ей в наставники доставшейся, но знания сия стерва давала вполне добротные. По крайней мере я вопросы по штудиям задавая, был удовлетворён. А на предложение наставника сменить подруга отмахнулась: мол, справится, а учит добротно.
Три раза за седмицу эту виделся с Суторум, впрочем, на время краткое, в основном мелкие детали уточняющие. Как я понял, сей муж, хоть главой кафедры и являлся, полной воли на ней не имел. Скорее «первый среди равных», нежели сатрап. Соответственно, в рамках будущего сотрудничества он мнение наиболее весомых сотрудников учитывал, да и итоговый ответ с ним согласовывал.
И вот, на восьмой день после нашей длинной беседы, явился я к Главе Кафедры с мордой ехидной до невозможности. Физиономия же Морсгена была скорбной и печальной.
— Разгадали шифр, господин Суторум? — блистал улыбкой я.
— Нет, господин Терн, — буркнул собеседник. — Какие-то не анализируемые у вас кодировки. Пари, признаю, — вздохнул он.
— Не печальтесь, разгадать сие вы лишь через несколько десятков лет могли бы, не ранее, — не стал глумиться я. — Кстати, ежели вы предварительное согласие оформите, так и тайну открою, — продемонстрировал я эфирофон в руках.
— Столь небольшой?! — искренне изумился академик. — Не шутите? — уточнил он, на что я башкой помотал. — И коммерческое использование сей разработки мы сможем себе на пользу обернуть? — прищурился он.
— В рамках нами оговоренного, на континенте, — уточнил я.
— Гений с вами, — через минуту напряжённых размышлений выдал собеседник. — Всё равно это взаимовыгодно.
— О чём я вам, господин Суторум, не раз и не два говорил, — на что собеседник отмахнулся.
Собственно, тут и был первый, да и главный успех псольства: кафедра договор о сотрудничестве подписала. Я малую печать откатал, подпись обозначил, ну и получил результат. Впрочем, посольству это был отнюдь не конец. Потому как «вобщем» согласие хорошо, но в рамках местных реалий надо было ещё кучу моментов утрясти. Что и собеседник мой понимал.
Но пока он прям подпрыгивал, пока я эффирно извлекал болты, разбирал эфироон и демонстрировал его нутро собеседнику.
— Это… — протянул он руки и тут же их отдёрнул. — Объясняйте! — потребовал академик.
— Извольте, — ответствовал я. — Сей прибор содержит тысячу пластинок, содержащих отличный друг от друга токопроводящий узор. Каждую минуту, в неравном диапазоне, в связи слышится щелчок. Это два связанных прибора определяют, которая из тысячи пластин для дешифровки сигнала нужна. Ну и, безусловно, узоры приборов совпадают, — уточнил я, на что собеседник кивнул.
— Тысяча, — протянул он. — Да, это и впрямь десятилетия. При интенсивной связи, а как вы, пару раз, так и вовсе бы не расшифровали. Но тысяча?
— Органическое вещество, толщиной в несколько, возможно несколько десятков, но не более молекул, — пояснил я.
