— Таковой и есть, — вздохнул дед. — Пятый день на службе безвылазно сижу, — зевнул он. — У нас сбор послов Союза Полисов Гардарики намечается. А ты, небось, в экспедиции пересидел, — несправедливо укорил меня он.
— Пересидел, скажете тоже, — фыркнул я. — Это работа моя прямая, да и в Полисе за седмицу день лишь был! Да и завтра опять бес знает куда, начальство у меня загнанное, ликом кочан капустный напоминающее, маршрут не озаботилось обозначить.
— Леший? — буркнул дед, на что я заинтересованно кивнул.
Дед влез в недра конторки, пошебуршал бумагами, вытащил замызганный список, да и зачитал мне с него:
— Леший. Завтра Меньск, послезавтра Нидарос, а пару дней спустя от завтрева, Рим. Эк вас мотает-то! — покачал головой он. — Но самолёт скоростной на полночь выписан, всё успеете, — покивал он.
— Эммм, — несколько удивился я. — А у вас-то, Серонеб Васильевич, данные сии откуда? Вы ж вроде складом заведуете?
— Ну да, — ехидно, хоть и не выспато, уставился на меня дед. — Глава ведомства снабжения Управы Посольских Дел, — выдал он.
— А что ж вы тут, а не в кабинете начальском делаете? — уже серьёзно изумился я.
— А этим олухам склад доверь, без штанов оставят и по миру пустят, — доходчиво ответил немалый чин.
— И всё равно вы жадина, и потребное, в службе необходимое, выбивать из вас буду! — справился я с изумлением.
— Да выбивай, всё одно не так скучно, — отмахнулся гадкий дед. — Щаз-то чего канючить припёрся? Полк милитантов в эфирных доспехах?
— А у вас и полк есть, — запоминающе покивал я. — Это хорошо. Но мне сейчас, окромя саквояжа сейфового, и не потребно ничего.
— Не «ничего», — отрезал дед, саквояж притягивая и его разверзая. — Леший твой ни сам не явился, ни человека не прислал, — сказал он, пихая в недра саквояжа тонкую папку бумажную. — Ордер на довольствие денежное, именной, сам отдай, либо получи в кассе.
— Точно бардак и дом разумом скорбных, — поставил я диагноз, удаляясь со склада под кивки скаредного деда.
А вообще, хмыкнул я, к кассе направляясь, уже второй немалый чин, начиная с начальства злонравного меня как тренажёр психологический пользует. Судьба у меня такая, и в гетеры что ль податься? Обдумав эту мысль, я решил всё же остаться собой. Даже ежели исключить вопросы постельные, мне неугодные, пациенты мои, кроме злонравных антикварных злыдней, будут жизни себя решать массово. Ну, мне так мнится, так что, а ну к лешему стезю гетеры, разумно заключил я.
Да и направился я с погрустневшей Милой прощаться. Вообще, начал я сам себе напоминать «слепоглухонемого капитана дальнего плавания», учитывая график. Так что озвучил своё, возможно занудное, но, как по мне, уместное: «а оно тебе надо?»
За что был подзатыльником вознаграждён (это было семейное насилие физическое), по вознаграждённому поглажен, дураком обозван (это было семейное насилие психическое), после чего на ложе увлечён.
В общем, подвержен был я всяческим мукам и насилию, что парадоксально привело меня к явке в управу с улыбкой на всю пасть. Вот леший знает, с чего.
Впрочем, Леший ни беса не знал, а изволил клевать носом. На явку моей персоны он вздрогнул, очами злостными повращал и выдал:
— У вас деньги есть, Ормонд Володимирович? — выдало это чудовище. — Бесовщина какая-то, — пожаловался он. — Касса закрыта, чин довольствия мне изрёк, что довольствие выдано. А вот ни лешего не помню, может, и брал, но в бардаке нынешнем… В общем, ежели есть, одолжусь у вас. Верну через четыре дня, как раз вернёмся. А то по времени ни беса не успеваю.
— Есть, — благонравно отвествовал я, выкладывая на стол лист довольствия и денежку.
— Дельно, это вы молодец, — прибрал к лапам денежку начальник.
— Вам, Добродум Аполлонович, реально поспать надо, — проявил заботу я. — Впрочем, я это вам уже говорил, только не помните ведь ни лешего. Какое посольство, ежели вы в полусне?
— Надо, в самолёте, — не стало змействовать начальство.
Реально бардак, мысленно злопыхал я. Мне это чудище реально жалко! Впрочем, припомнив уже в самолёте название своей медали, от деструктивных чувств я избавился, на посапывающего Лешего удовлетворенно повзирал, да и сам задремал.
В Меньск мы прибыли через пару часов, где возмущённый я вынужден был повторять «марионеточную постановку». Вот только вместо идолища был Леший натуральный, отказывающийся просыпаться категорически. В общем, в нумере я знал, что медаль хоть мне выдали из злонравного глумления, по факту она заслужена и именно тем, за что выдана: дрыхнувшее начальство тягалось эфиром, уместно кивало, верительные грамоты протянуло, да и пакет от встречающего приняло. Ну а что молчалив — то не моя забота. Пущай ещё медаль организует, «за беспримерное чревовещание», тогда и подумаю.
Проснувшийся на рассвете Леший был более или менее собой. То есть вызывал не жалость, а желание приголубить булыжником. Барственно покивав на мой доклад о проспанном, снисходительно выдал: «хороший секретарь», да и уткнулся в бумаги, встречающим переданные.
