Машины продолжали функционировать под надзором роботов, производя все то же, что и прежде. А роботы были уверены, что иначе нельзя, что у них есть право трудиться, — и право, и обязанность делать то, ради чего они созданы.
Трудились машины, и трудились роботы, и вместе они производили материальные ценности, как будто никуда не делись потребители таковых, как будто на планете по-прежнему жили миллиарды людей вместо жалких пяти тысяч.
И эти пять тысяч оставшихся — или брошенных? — вдруг оказались хозяевами мира, которым прежде владели миллиарды. Эти пять тысяч унаследовали товары и услуги, предназначавшиеся для миллиардов.
На планете не было правительства, поскольку в нем отсутствовала всякая надобность. Конфликты и преступления, ранее сводившиеся правительством к минимуму, теперь не увеличились в числе благодаря унаследованному пятью тысячами богатству. Какой смысл воровать, если можно просто взять то, что тебе нужно? Зачем ссориться с соседом из-за клочка земли, когда бесхозна почти вся суша? Буквально в одночасье термин «имущественные права» стал не более чем фигурой речи в мире, где никто ни в чем не нуждался.
Задолго до этого в обществе практически сошла на нет насильственная преступность, а экономическая борьба опустилась до уровня мелких трений; в таких обстоятельствах исчезла нужда в государственном управлении. Как и в многочисленных таможенных и иных процедурах, обременявших человечество с момента зарождения торговли.
Исчезли и деньги, ведь в мире, где любую вещь можно просто взять на складе или заказать роботам, средства платежа бесполезны.
Как только человечество избавилось от экономического давления, ослабло и давление социальное. Больше не нужно было приспосабливаться к нормам и обычаям, игравшим столь важную роль в мире до переселения человечества на Юпитер — в мире, который не мыслил жизни без коммерции.
Веками терявшая почву под собой религия теперь исчезла напрочь. Семья, сохранявшаяся благодаря традициям и необходимости в материальном обеспечении и самозащите, распалась. Мужчина и женщина могли прожить друг с другом сколько захотят и расстаться когда захотят. Поскольку не было ни экономических, ни социальных причин сохранять брак от свадьбы до могилы.
Вебстер очистил разум; машина выжидающе урчала. Он снял мыслешлем и перечитал последний параграф.
«Вот он, корень проблемы, — подумал Вебстер. — Эх, если бы остались семьи… Если бы мы с Сарой не разошлись…»
Потирая бородавки на руке, он размышлял:
«Чья у Тома фамилия, моя или ее? Обычно берется фамилия матери. Я и сам такую носил, но мама потом уговорила поменять. Сказала, отцу будет приятно, а сама она ничего не имеет против. Сказала, что гордится его фамилией, что я его единственный отпрыск, а у нее есть другие дети.
