Еще до того, как люди переселились на Юпитер, они деактивировали большинство старых роботов, пожертвовали ими ради новых моделей. Те новые модели выглядят гораздо человекоподобней, двигаются грациозней, говорят лучше, и быстрее реагируют их металлические мозги.
Но Дженкинса не выключили, потому что он был старый и преданный слуга. И потому что дом Вебстеров без него не был бы домом.
— Они меня любили, — произнес вслух Дженкинс.
И эти три слова несли в себе величайшее утешение. В мире, где утешения почти не осталось. В мире, где слуга превратился в хозяина — и страстно мечтал вновь сделаться слугой.
Дженкинс стоял у окна и глядел через двор на разбросанные по холму, черные в ночи купы дубов.
Мгла. Ни единого проблеска. А ведь когда-то там горели огни. Там, за широкой рекой, дружелюбными маяками светились окна.
Роботам окна без надобности, они видят в темноте. Дженкинс тоже видел бы, если бы хотел. А замки мутантов ночью так же темны, как днем, и страшны.
Сегодня в дом вернулся человек, один-единственный. Вернулся, но вряд ли останется. Проспит несколько ночей в огромной хозяйской спальне на втором этаже. Прогуляется по забытым акрам, поглядит за реку, пороется в книгах, что выстроились в кабинете на стенных полках. И улетит обратно в Женеву.
Дженкинс отвернулся от окна.
«Надо посмотреть, как там хозяин, — подумал он. — Спросить, не нужно ли ему чего. Может, он захочет виски. Хотя вряд ли осталось невыдохшееся, тысяча лет — слишком долгий срок даже для бутылки доброго виски».
Он пересек комнату и вновь окунулся в теплый уют, в тесный покойный мирок, в былое счастье, когда он, радостный, как терьер, носился по бесчисленным поручениям. Мурлыча мотивчик в миноре, Дженкинс направился к лестнице.
Он только заглянет и уйдет, если Джон Вебстер лег спать. А если хозяин бодрствует, робот спросит: «Вам удобно, сэр? Не прикажете ли чего-нибудь принести? Может, стакан грога?»
Дженкинс поднимался торопливо, разом перешагивая через две ступеньки. Потому что он снова служил Вебстеру.
Джон Вебстер вытянулся на кровати, уложив на нее слой подушек. Кровать была жесткая, неудобная, а комната — тесная и душная, не то что его спальня в Женеве. Там можно отдыхать на травянистом берегу журчащего потока, любоваться сиянием искусственных звезд на искусственном небе и вдыхать запах искусственной сирени, что цветет дольше, чем живет человек. Здесь же — ни шепота скрытого водопада, ни мерцания ненастоящих светлячков. Функциональная комната с функциональной кроватью.
Вебстер положил ладони на прикрытые пледом бедра. Сгибая и разгибая пальцы, он размышлял.
Эбенезер лишь чуть коснулся бородавок, и те сошли. И это, конечно, не случайность — пес знал, что делал. Не чудо, а результат воздействия силы разума. Ведь чудеса не всегда получаются, а Эбенезер был совершенно уверен в себе.
Что, если эту силу он получил из соседней комнаты? Украл ее у коббли, которых слушает?
Нечто вроде лечения наложением рук. Оно не требует ни лекарств, ни хирургии, а требует лишь некоего знания. Весьма и весьма особого знания.
В далеком темном прошлом находились люди, уверявшие, что способны магически избавить от бородавки, — купить ее за грош, обменять на какую-нибудь безделицу и тому подобная чепуха. Иногда через некоторое время после совершения «сделки» бородавка и впрямь исчезала.
Может быть, эти люди тоже слушали коббли?
Дверь чуть скрипнула, и Вебстер торопливо сел. Из темноты донеслось:
— Сэр, вам удобно? Не желаете ли чего-нибудь?
— Дженкинс? — спросил Вебстер.
— Да, сэр.
Через дверной проем беззвучно проник в комнату черный силуэт.
— Да, кое-чего желаю, — ответил Вебстер. — Побеседовать с тобой. — И добавил, глядя на черную металлическую фигуру, остановившуюся у кровати: — О собаках.
— Они так стараются, — проговорил Дженкинс. — И до чего же им трудно… Понимаете, у них никого нет. Ни единой души.
— У них есть ты.
Дженкинс отрицательно покачал головой:
— Этого недостаточно. Я ведь… По сути, я всего лишь наставник. Им нужны люди. Тяга к людям у них в крови. Человек и собака вместе охотились, пасли стадо, отбивались от врагов. Собака охраняла человека, когда тот спал, а он делился с ней последним куском, сам оставался голодным, но ее кормил.
Вебстер кивнул:
— Да, похоже, ты прав.
— Они каждый вечер разговаривают о людях, — продолжал Дженкинс. — Прежде чем уснуть, собираются кружком, и кто-нибудь из старых излагает предание, а остальные сидят и слушают, дивятся и мечтают.
— Но куда ведет их путь? Чего они добиваются? Есть ли у них какая-нибудь цель?
— Мне кажется, есть, — ответил Дженкинс. — Смутная, зыбкая — слабый проблеск будущего. Вы же знаете, что они ясновидящие. Так было испокон веков. У собак нет тяги к технике, что и понятно, ведь они не обладают руками. Если человек имел дело с металлом, то они имеют дело с призраками.
— С призраками?
— С сущностями, которым вы, люди, дали такое название. Но это не призраки, я уверен. Это наши соседи по дому. Какая-то иная форма жизни в иной плоскости бытия.
— Хочешь сказать, что плоскостей бытия, существующих одновременно с земной, может быть много?
