Николай Сергеевич не придал значения словам Ивана Евгеньевича. О сыне подумал: нахватался парень, наслышался деревенских разговоров. Просто мальчишеское увлечение. Всюду говорят о помощи деревне. Будто она после какого-то стихийного бедствия. И все же ему приятно было Мишино трудолюбие.
Весь этот разговор обернулся в шутку. Хотя и неожиданные мысли возникли. О словах Ивана Евгеньевича подумалось: «А как бы я, отец, отнесся к тому, если бы Миша действительно выбрал профессию хлебороба?»
И отец в Николае Сергеевиче смолчал. Ушел от ответа. «Миша еще школьник» — было оправдание. И все же в Мише, в его поступках, поведении оставалось что-то непонятное отцу. Что-то в сыне ведь жило такое, что влекло в поля, к Василию на комбайн, на трактор.
Миша здесь, в Озерковке, выглядел больше озерковским, чем сами озерковские ребята.
Шел мимо Григорьева мыска старик Завражный. Завидев в огороде Ивана Евгеньевича, подозвал его к калитке. Сказал, торопясь домой, что с завтрашнего вечера начнется «самолучший клев». Назвал озеро полным названием — Озеро́, придавая этим особую важность сообщению о клеве.
— Неделю подряд и щука, и окунь будут брать, — заверял он, — тут уж лучше не пожалеть рук и через плёс к правому берегу отплыть. — И подробно растолковал Ивану Евгеньевичу, где эти, известные только ему, щучьи и окуньи места.
Иван Евгеньевич уговорил было на прошлой неделе старика вместе поудить. Завражный согласился. Но на воде стало с ним плохо. Пришлось вернуться. Старик раздосадовался: «Первый раз такое. Девятый десяток кончаю. Отловил уж, видно, свое…»
Николай Сергеевич упросил старика зайти на минутку, посидеть.
— Не больно часто заглядываете, Федот Николаевич.
Прошли на веранду. Завражный вдруг вспомнил то главное, о чем давно собирался сказать.
— Вот ведь, забываю все остеречь, — тронул за руку Ивана Евгеньевича. — Там у правого берега не все ладно. Немцы снаряды в войну поутопили. Дорога по льду проходила. Водолазы повытаскивали, но где разыскать. Лет семь, кажись, в большую бурю взрыв случился. Снаряд, а может, и бомбу волной подняло и на камни швырнуло. В озерушке-то нашем чего только не схоронено. Так-то ничего. Если вот буря. Тогда на озере как на океане… Шальное оно у нас больно в бурю-то.
Предвкушая хороший лов, Володя с Иваном Евгеньевичем и Мишу уговорили утречком на рыбалку. И Завражный советовал ему поудить.
— Чего же не сходить. Это удовольствие-то вспоминается и опосля. Больше-то нынче не будет такого лова. Вот и ступай с ними. А то все в поле да в поле. Передохни, побалуйся немного.
И Миша соблазнился, поверив старику в какой-то фантастический клев в это августовское полнолуние.
— Завтра ведь воскресенье, — сказал ему Володя. — Возьми себе выходной. — Потрепал его по волосам. — Давай жерлицы подготовим. Блесны подберем.
Миша с Володей занялись подготовкой к рыбалке. А Николай Сергеевич с Иваном Евгеньевичем остались за столом с Завражным. Попивали бутылочный квасок приготовления Зои Петровны.
Начатый разговор об озере, о рыбалке соскользнул к разговору о военной поре. Старик рассказывал, как в лихую годину, в саму войну, озеро кормило их. А когда Озерковка была под немцем, он стал добытчиком провианта для партизан. И немцы тоже на озере промышляли. Глушили рыбу взрывами.
— Что только не вытерпело оно, сердешное, — все переживал старик, жалея живой жалостью свое озеро. — Рвали его огнем, кидали все. И машины разные на дне, танки, оружие. Знамо, по-хозяйски-то рассудить, так вытащить бы все надо… А людей-то сколько сгублено. Уж лучше и не говорить.
Иван Евгеньевич тоже припомнил свою войну. Сказал старику:
— Мы во время блокады на Неве стояли. Самое страшное время для моряка — стоять на месте. Стоишь и ждешь. А чего ждать? Вроде бы как смерти! Как вот и вы под немцами.
Со стопкой посуды вошла на веранду Нина. Иван Евгеньевич, отвлеченный ее появлением, смолк было. И досказал уже, когда Нина отворила буфет и голова ее скрылась за створкой.
— Трое сейчас из нас в пароходстве служат. Кусанов, инженер пароходства, и Кадов, капитан.
Николай Сергеевич заметил затаенность дочери. Какой-то силой, без желания, она была остановлена и дослушала.
— В одном соединении служили. После блокады разошлись. Но морякам куда от моря уйти! Оно опять свело. Встречаемся. И вроде бы родня кровная.
Нина вышла, забыв прикрыть дверь на веранду. Володя и Миша готовили снасти и тоже слышали весь этот разговор. Но для них слышанное ничего не значило. И Николай Сергеевич пожалел было, что не оградил дочь от тайны о Володе.
Иван Евгеньевич назвал и других моряков, ветеранов-балтийцев, с которыми держит знакомство.
Завражный спросил о своем родственнике, Скалинове Сергее.
— Может, ведь и знаете, если на одном корабле. Не то что в пехоте. На корабле все друг друга видят. Сейчас-то он в городе живет. Но сулится.
