Под ним, как только помнит себя Николай Сергеевич, всегда стоял стол. Дуб был посажен кем-то из Григорьевых. Будто даже самим Григорием, первым поселенцем на этом мыске. Под ним было уютно и в непогоду. Как под шатром. В жару могучие корни тянули из земли живую прохладу и отдавали ее дому.
Николаю Сергеевичу этот дуб внушал ощущение непрерывности григорьевского начала. Дерево для того тут и растет, чтобы держать память обо всех Григорьевых.
Под гнетом этой мысли Николай Сергеевич посадил рядом, метрах в пятнадцати от первого дуба, молодой дубок. Костромичевский. Пройдет время, и молодой возьмет все от старого, не даст бесследно пропасть родовому дубу Григорьевых.
И елки защитные по берегу мыска тоже неизвестно кем из Григорьевых были посажены. На скудный песчаный мысок и земли плодородной кто-то навозил. Все тут сотворено руками и душой человека. Потому так и благодатен этот уголок.
Так, как этот мысок, этот дом и село Озерковка, строилась вся огромная Русь. И шло по ней, и идет вдаль и вширь извечное, не сразу, не враз видимое и постижимое мыслью могучее начало…
Но все равно за всей мощью и неодолимым движением видятся прежде всего усилия неповторимых в своем трудолюбии старателей. Они и были и останутся рачителями земли, ее творцами.
Для Николая Сергеевича таким старателем остается дядя Степан — Степан Васильевич Григорьев.
У Николая Сергеевича и Ивана Евгеньевича вошло в привычку посидеть после обеда, побеседовать.
Все отправлялись в лодке за реку в лес, а они оставались дома. Раскидывали брезентовые кресла, устраивались в них.
Первое время они как бы продолжали еще знакомство, открывались друг другу. Касались работы, пережитого. Признавались, будто каялись в невольных прегрешениях, что с годами острее становится интерес к прошлому. Хочется знать, откуда что в тебе.
Николая Сергеевича неотступно преследовало желание выведать о Кусанове и особенно о Кадове. Но Иван Евгеньевич обходил их. Это успокаивало. Но и настораживало: может, умышленно не говорит?
Подходило время, и они прислушивались к стуку весел и голосам у берега. Шли к озеру. Брали из рук грибников и ягодников бидончики и корзиночки. Дары леса выкладывались на широкий стол под дубом. Ягоды ели с охлажденным молоком. По-сибирски, говорила Ольга Владимировна.
Для Миши оставляли особо. И чашечка его была полнее. Он был работник, в отличие от всех остальных.
Миша появлялся вечером. Собирались на веранде к чаю. И потому, что Миша пришел с поля, а Николай Сергеевич был в мастерских и что-то там мастерил с Семеном Григорьевым, за столом царило настроение трудовой крестьянской семьи.
Зоя Петровна приносила из погреба ягоды: «Устал поди, Мишенька?» — приговаривала.
Иван Евгеньевич, переждав все церемонии, спрашивал:
— Какие у пахаря успехи на ниве?
Миша говорил скупо: «Убирали рожь» или: «Убирали ячмень». Сколько намолотили. Замолкал. Что еще говорить?
Тут выручал Николай Сергеевич. Сказывал о рекордном намолоте по колхозу за минувший день. Рекорды чаще всего падали на долю Василия. И Миша был доволен.
Но бывало, что у Василия не выходило с нормой. Тут Миша оправдывал Василия:
— Что за поле?.. Разве можно на таких полях работать? Пять заходов сделаешь — и все. Переезжай на другое с неполным бункером.
На веранде частенько засиживались и дотемна. До огней. Особенно если кто ненароком заглядывал на мысок. Старик ли Завражный, Осипов с Семеном, Василий или Нил Покладов.
Семен наведывался иногда и один. По субботам приходил в старую баньку. Говорил: «Степанова банька», «Степанов дом».
После баньки — «самоварный чаек». «Дома где — некогда. Все как бы побыстрее. Электричество». А его вот «тянет на этот старинный шумок».
Подчас и неожиданный собеседник заявлялся. Заходил спросить о чем-либо, посоветоваться. Тут инициатива переходила к Ивану Евгеньевичу. Он был практичней Николая Сергеевича в житейских делах. И поразговорчивее. И даже полюбопытнее. Мог и сам что-то выспросить. Узнавалось необычное из озерковской жизни. Курьезное и забавное, огорчительное и печальное. Но чаще горечь и печаль соединялись со смешным.
Курьезов в Озерковке всегда хватало, как и в других селах и деревнях. Может, и не больше было их, чем, скажем, в ленинградском доме, где жили Костромичевы, или в доме на Морской прибалтийского города. Но в селе каждая душа на виду. Потому и думается, что курьезов там больше.
Забавнее всего ругань озерковских баб. Да подчас и мужиков. И не сама ругань забавляла, а меткое слово, которое непременно выпадает из уст ругальщиков. Оно как по ветру облетает Озерковку и начинает жить непришлой жизнью. Прилипает к человеку. Слово это не злое, и даже, пожалуй, не обидное. А меткое, верное, что и деваться от него некуда, как от родинки на теле.
В перепалке-ругани появились в Озерковке прозвища Веня Загвоздка, Параня Трепало… А этим летом еще одно — Витька Новый Чемодан.
Над Витькой в селе давно подсмеивались. Он раз пять уезжал из Озерковки «на лучшую жизнь» и, не найдя ее, опять возвращался. Причем каждый раз приезжал домой к матери с новым пустым чемоданом.
