Витькина мать с кем-то поругалась. И ей в ругани выпалили:
— У тебя не сын, а Новый Чемодан.
Так к парню и приклеилась беспаспортная фамилия.
Этим же летом, уже при Костромичевых, произошли еще два и курьезные и неприятные случая. Героем одного стал Клавин муж — Дима.
Дима работал на «колеснике» со стогометателем. Трактор он оставлял около своего дома. И на этот день ехал домой. Было воскресенье, с работой управились пораньше. У магазина собирались мужики. Остановили и Диму с трактором.
Домой Дима поехал уже пьяненьким. Вилял по дороге. Агроном колхоза хотел было Диму ссадить с трактора и сам довести трактор к его дому.
Дима заартачился. Припомнил агроному какие-то обиды. Матерясь, повернул трактор на агронома.
— Протараню! — кричал, распахнув кабину.
Агроном отскочил к березам. Дима — за ним на тракторе…
Вертелись вокруг берез на виду у собравшихся возле магазина. Агроном боялся отбежать от берез, а Дима куражился.
Один из парней изловчился, вскочил на трактор, выключил зажигание.
В тот же вечер прибежала Клава.
— Мой-то что натворил… — пожаловалась она Ольге Владимировне. — За агрономом на тракторе. А если бы грех случился? Ведь засудили бы. Оставайся одна с ребятишками… А теперь дадут ему вилы в руки. Будет с бабами солому стоговать… — Села, расплакалась.
О вилах и соломе уже кто-то «попророчил» Клаве.
Посочувствовали Клаве. Если бы стряслось такое не с Димой, Иван Евгеньевич не стерпел бы: «Впредь будет умнее». А тут и он промолчал.
На другой день Клава прибежала с новым горем:
— Подумать только, моему-то имечко приклеили. Тараном назвали. Теперь и будут: Дима Таран да Дима Таран… И ребятишек задразнят.
Трактор у Димы отобрали. Послали на сушку зерна. «Вот, парень, тарань сколь хочешь. Мешочки пока. А там суд разберет…»
Клава просила Николая Сергеевича заступиться, похлопотать. Ведь не бывало такого. И выпивает-то редко. Но вот попала вожжа под хвост…
Николай Сергеевич обещал поговорить с агрономом.
А в селе зубоскалили. И при этом выставляли Диму Тарана героем. А к агроному сочувствия почему-то не было. Даже винили его: «Не полез бы, так ничего и не было бы». Пересказывали, комедийничая, как агроном бегал вокруг березы.
Агроном согласился не доводить дело до суда. И разговоры о нем тут же смолкли.
А прозвище за Димой осталось. Так он и стал Тараном. «Привыкнет», — успокаивал Клаву Иван Евгеньевич.
Но вскоре всю Озерковку развеселил новый курьез.
Как-то вечером зашла Клава, оживленная. Принесла парного молока прямо от коровы, в подойнике. Не терпелось, видно, новостью поделиться.
Оказалось, колхозный бык Маковка загнал утром старика Мирона на сосну. Мирон был сыном Аниски Колдуньи, умершей в последний год войны. И его из-за матери недолюбливали в селе. Да и сам он жил нелюдимо, одиноко.
Клава была довольна: может, и перестанут теперь над ее Димой потешаться. Пусть поговорят о Мироне.
Старик обычно собирал по лугам и опушкам леса травы. От матери это к нему перешло. Во время войны был у партизан лекарем. Тоже лечил травами, настоями и отварами. Других лекарств не было. И сейчас травы сдавал в аптеку. Этим и кормился. Дочка немного посылала из города. Сезон сбора трав отошел, старик отправился за грибами. Стали появляться маслята, сыроежки. Оказался возле колхозного стада и неожиданно наскочил на быка. Маковка слыл смирным быком, не было случая, чтобы на кого кидался. А тут пастух припугнул Мирона. И Мирон в страхе забрался на сосну.
А вечером озерковские бабы, загоняя коров, судачили: «Вот тебе и хворый Мирон. На такую сосну забрался, куда и молодому впору влезть. Даже и Маковка против Мирона».
Старика сняли с сосны и отправили в больницу. Но жалости у односельчан к нему не было…
Потом оказалось, что пастух, молодой парень, нарочно созорничал, подогнал к Мирону быка. И держал стадо возле сосны, на которую залез Мирон.
Ни Семена, ни Осипова оба эти случаи — и с Димой, и с Мироном — не возмутили и не разжалобили. Диму надо было постращать, с этим еще согласились. Чуть трактор не загубил и агронома обидел. А Мирон, и правда, больно хитрый. Мог бы и выйти когда на работу в колхоз. Не старше ведь старика Завражного. А он все только со своими травками.
Николай Сергеевич сказал Семену о пастухе:
— Ну мы, допустим, еще другое дело. В нас суровость с войны осталась. А у молодых-то жестокосердие откуда? Техника техникой, а человеческие отношения должны быть душевнее.
— Верно-то оно верно. Но нам все еще не до души. Жизнь-то больно нескладно на плечи давит. Душе и некогда страдать.
Николай Сергеевич огорчился: «Неужто озерковец не изменился? Так все и тянет его к оглобле».
Миша пришел оживленным, важным. Подсел к столу. Сказал, что на новом поле, созданном на месте болота, они с Василием по сорок шесть центнеров с гектара накругло намолотили. Как на Кубани урожай в лучшие годы. Миша ликовал.
Сравнение с Кубанью произвело впечатление.
