Скалинова и Николай Сергеевич знал, виделись. Тому, что он служил на флоте и был в Ленинграде, значения не придавал. А тут с беспокойством ждал, что скажет Иван Евгеньевич. Отлегло, когда выяснилось, что Скалинов служил на другом корабле.
Иван Евгеньевич спросил Николая Сергеевича, на каком направлении он воевал.
— Может, взаимодействовали? — объяснил просто свой вопрос.
Николай Сергеевич ответил уклончиво, что по заданию пришлось бывать в Ленинграде. И, чтобы сбить разговор, посетовал, что сам никого еще из своих фронтовых товарищей не встретил. Не удается разыскать.
— Какие они теперь, что с ними? А то ведь думаешь, что прежние. Мальчишки в военной форме… Гляжу вот на Володю, такими же были.
Он не сказал, не мог сказать, что Володя этим видением и дорог ему. Наверное, когда-нибудь и это нужно будет сказать.
Но сейчас он больше всего хотел, чтобы все, связанное у него с Володей, оставалось тайной.
С утра, как и предсказал старик Завражный, не было еще хорошего клева. Выудили все вместе с десяток окуньков и столько же плотвичек. Крупная рыба не брала. Днем опять мимоходом заглянул старик. Увидев Ольгу Владимировну, спросил:
— С уловом аль как рыбаки-то? — Узнал, сколько поймали, сказал: — Ну под вечерок наверстают. С окунем и щукой будут.
Вечером Иван Евгеньевич остался дома. Он больше любил рыбалку на утренней зорьке. Да и годы уже не прежние, хотелось тихого отдыха, вольно посидеть на берегу.
Володя с Мишей отправились вдвоем. А Иван Евгеньевич вышел с Николаем Сергеевичем к ивам с удочками. Хорошо клевали красноперки и плотвички.
Присоединились Нина и Галя. Не заметили, как настал вечер. Солнце село, кончился и клев. На берег навалил туман, стали одолевать комары. Галя и Нина убежали к дому, а Николай Сергеевич с Иваном Евгеньевичем остались на берегу. Заметили лодку, выплывшую из-за камышей на тихую гладь озера.
Миша сидел на корме, Володя ловко направил лодку в канавку между ракитами, выпрыгнул на берег с цепью в руке. Миша подал ему ведро. Сверху были крупные окуни и щуки. Володя принял ведро с рыбой, а Миша достал со дна лодки метровую щуку.
На тропку, ведущую к дому, выбежали Галя и Нина. За ними показались Зоя Петровна и Ольга Владимировна.
Иван Евгеньевич с мальчишеским задором допытывался у Миши, как поймали такую щуку. Был удивлен, что она взяла на блесну, которую уже нехотя, совсем случайно, бросил Миша. Он взял у Миши блесну.
— Смотри ты, серебряная. А я желтые подбирал для этого озера. Под окуньков, карасей. А вечером, оказывается, берет на серебряную… Поди ты узнай.
Николай Сергеевич позавидовал его страсти. В восторге Ивана Евгеньевича обнажалась черта его характера. Непосредственность, искренность. Способность отдаваться простой человеческой радости. Страдать и переживать удачу или невезение другого. За Мишу он радовался так, будто это ему повезло. И Миша этой радостью Ивана Евгеньевича был доволен не меньше, чем поимкой щуки.
Николай Сергеевич был и не рыбак и не охотник. Когда, час назад, удили, он задумывался и зевал. Иван Евгеньевич следил и за его поплавками, сердился. Но там, на берегу во время клева, все было объяснимо. Оживал поплавок, уходил в сторону — и неизвестно, какая рыбина его вела и хотела обхитрить рыбака…
А тут в руках у Миши большая рыбина. И только. Николаю Сергеевичу это ничего не говорило. Разве, что поймал ее сын. А Иван Евгеньевич все знал — как эта щука взяла, как рванула, повела леску и чуть не вырвала из рук Миши удилище. Водила их с лодкой. А сачок был мал для нее. И все же Володя ее подцепил. Как это ему удалось. И Володя и Миша удивлялись удивлением Ивана Евгеньевича, который говорил и за Мишу и за Володю.
Николай Сергеевич шел, забытый, со своими плотвичками. Улыбался, глядя на Мишу. Володя держался в сторонке. А Миша нес щуку и поддакивал Ивану Евгеньевичу. «А ведь и при дяде Степане было бы так, — размышлял Николай Сергеевич. — Сам дядя Степан сидел бы в комнате или на веранде. И смотрел, как они все, его внуки, сыновья, приехавшие на лето, идут с озера. И Володя, и Миша, и Нина, и Галя — все. И Ольга, и Зоя Петровна, и Иван Евгеньевич. Но только были бы они не совсем такими, какие сейчас, потому что дядя Степан что-то изменил бы в них. Из его семьи вышли бы и ученые, и моряки, и хлеборобы. Такие семьи складывают народ. Они его и плоть и душа. Такой народ вынес войну. И победил. Дети и внуки выживших должны знать, почему они, а не другие появились на свет… Но это не в упрек им, а ради одного только, чтобы сами они были лучше».
Он посмотрел на Мишу, который ка этот раз с рыбацким азартом показывал щуку Зое Петровне и матери. И они были довольны Мишей.
Все это и с ними, тогдашними озерковскими мальчишками, происходило. Было и с ним, Николкой. И теперь повторялось с сыном.
Федот Николаевич Завражный вчера весь вечер прорассказывал о своем озере, о жизни на нем. Каким оно было в пору его детства и юности. Каким потом, после войны, стало.
