Ольга сказала, что не знает о таких разговорах, Клава смущенно смолкла.
— Извините уж меня-то. Пересуды-то наши деревенские до зла доведут… — Пожаловалась: — Так бы на все наплевать, заработаешь — всего ничего… Да бригадир грозится сено отобрать, что по ночам накосили… Тогда уж коровы лишайся. А без коровы как прожить!.. Вы уедете, бабушку Аграфену к себе возьму. Все же легче, не на два дома.
Ольга успокаивала Клаву:
— С ребятами хлопот не много, играют вместе. А за бабушку Аграфену вам заранее спасибо. Куда же ей деться?..
Клава, как бы принимая обязанность ухаживать за старухой, отсылала уже без стеснения ребятишек…
Николай Сергеевич понимал, что Ольга не только по своей большой доброте помогает Клаве. Видя, как тяжело живут и работают люди в деревне, она сочувствовала им, испытывая неловкость за свое благополучие. Николаю Сергеевичу и самому вроде бы хотелось спрятаться, когда бригадир, обходя дома, упрашивал старух и стариков выйти в поле. И они шли, работали с утра и до вечера за голый, как сами говорили, трудодень.
За все лето, как они приехали в Озерковку, старик Завражный только раз и зашел к ним. И то с оговоркой: «Вот и не выберусь. В поле да в поле. Молодых-то нет. В городе учатся все…»
Николаю Сергеевичу хотелось походить по своим лесным и полевым дорогам. Но и тут мешал стыд показаться праздным на глазах у стариков и старух.
Бабушка Аграфена прохворала без малого три недели. Последние дни страшно мучилась. Приходила фельдшерица, делала уколы. Уговаривала лечь в больницу. Но больная наотрез отказывалась — боялась больницы…
— Дай ты мне помереть, Олюшка, дома. Похороните, не покидайте, — за день до смерти взмолилась она. До этого все еще надеялась на поправку. — Одни-то вы у меня с Коленькой и остались…
Похороны, грустные воспоминания и разговоры, непривычные хлопоты — все это окончательно утомило Ольгу Владимировну. Сразу же сказалась усталость, накопившаяся за эти недели.
На другой день, как ни в чем не бывало, рано утром прибежали Клавины ребятишки. Ольга обрадовалась им, увела к озеру, пока Нина и Миша спали.
Но все равно полного освобождения от тягостного ощущения не было. Не отходило ожидание, что вот-вот позовут ее сейчас в дом…
Вечером, когда Клава забрала ребятишек, стало еще тягостнее. Ольга сказала Николаю Сергеевичу:
— Не поехать ли нам, Коля, домой?.. Завтра бы и собраться.
У Николая Сергеевича и у самого возникали такие же мысли.
Зашел Семен Григорьев. Упрекнул:
— Так и не заглянул к нам в МТС!.. Сел бы на попутную да и приехал. Посмотрел бы нашу жизнь… Кое-что из техники нового появилось. Вроде интересуешься, не забыл ведь деревню-то. Вот и поговорили бы. Мне-то, сам знаешь, время летнее… и час на счету.
Старик Завражный по пути с поля заглянул на минутку выразить дому свое сочувствие. И тоже попенял и сам пожаловался:
— С Аграфеной-то были ровесники, молодость вместе прошла. Тоже вот, как доберусь до печки, и с места не сдвинуться… А ты-то взял и уважил бы старика, зашел. Ну да знамо… Супруга-то твоя с лица вон сошла.
Озерковцы сочувствовали им с Ольгой. И Николай Сергеевич усомнился в прежних своих мыслях, что они живут тут праздно, в безделье, мозолят всем глаза.
Уезжать, как от беды, нельзя было. И он сказал Ольге:
— Надо побыть недельку, Оля. Пройдет это. Сама немного отдохнешь, и ребятам здесь хорошо. С домом тоже надо решить.
Николай Сергеевич сходил к Завражному, поговорил с ним о доме. И старик посоветовал пока заколотить. Попросить Нила Покладова, колхозного плотника. Человек он аккуратный, совестливый.
На старика повеяло прошлым, и он вспомнил Степана Васильевича…
— Был бы жив, не так бы все было. Дом-то при нем ключом кипел. Каждый — к Степану. Да что тебе-то, Коля, рассказывать. На двенадцать ведь годочков постарше я Степана. Что бы ему еще не жить…
Бередил старик своею памятью душу Николая Сергеевича.
— Любил Степан, чтобы в доме полный достаток был, В праздники когда соберемся, уж разговоры не за пустым столом велись. Помнишь ведь поди…
Николай Сергеевич воспринимал слова старика как упрек себе, единственному оставшемуся в живых из всего дома.
Но старику было невдомек.
— Алексей-то и Сергей, — говорил он, — остались бы в селе. И Юля, может, осталась бы… Ну а ты-то по военной линии пошел. Степан-то на тебя не надеялся. Вот как сейчас помню слова его… В казанскую, кажись, это было. Гости собрались, сидели на веранде. Он и говорит Сергею и Юле: «Старайтесь, дети, чтобы всегда дымилась над домом труба русской печки. И чтобы шел по жилью, по селу дух русского хлеба». Запомнил я это. Тебя уж не было, служил ты… Черный-то хлеб — это русский хлеб, наш. И аромат у него особый…
