— Как-нибудь в другой раз, ребятки!.. — отговаривался он. — Да и не надо о ней вам сейчас ничего знать. Стройте лучше свою мирную деревню.
Тогда мальчишки начинали сами рассказывать ему, кто погиб у них в селе, кто пришел калекой… Он был рад, когда в такие минуты появлялась у озера Ольга. Все разом бежали к ней: «Тетя Оля, тетя Оля!»
Ребята понимали, что тетя Оля еще ухаживает и за бабушкой Аграфеной, совсем больной. И стоило ей сказать, чтобы они поиграли одни, тут же отставали.
Нина и Миша стали самостоятельнее, непоседливее. Особенно Миша.
Он прибегал домой, просил большой — «разовесь каравай» — скрой хлеба с постным маслом и солью.
Взяв хлеб, убегал к озеру.
Ольга Владимировна как-то раз, передавая Нине и Мише бутерброды с копченой колбасой, привезенной из Ленинграда, спросила:
— Ребят-то угощаете? Они-то вас угощают, наверное!
— Угощают, — ответил Миша, — репкой, морковкой и брюквой.
Миша рассказал, как они едят морковку: обтирают травой, потом подолом рубашки и грызут, держа за ботву.
Мать схватилась было за подол Мишиной рубашки.
— Не-е… — опередил он мать. — Они морковку о свои рубашки вытирают. Вас, говорят, мамка ругать будет, а нас не ругают. Нас мамки и не видят. А брюкву и репку мы ножичком чистим, — хвастался Миша.
— Нина, ты-то ведь понимаешь, что морковку надо чистить и мыть?..
— Я им говорила. А они считают, что витамины пропадут.
Ольга Владимировна опасалась, как бы у ребят не разболелись животы. Пошла сама к ним, пыталась объяснить, что надо овощи мыть.
— Так мы же, тетя Оля, про микробы знаем, — говорили мальчишки. — Мы сначала на морковку поплюем, а потом вытираем, слюня лучше воды всякие микробы убивает.
Ольга рассказала об этой ребячьей мудрости Николаю Сергеевичу. Смеялись, вспомнили свое детство.
Ребятишек в Озерковке стало больше, и это радовало Николая Сергеевича. В первые послевоенные приезды в село детей почти не видно было на улице. Мелькали тенями одинокие женщины, старики, калеки. Вроде его самого и Семена Григорьева. Но вот и у Семена, и у него дети. Война отодвигается, уходит дальше. А кому-то она уже и совсем неизвестна…
Он сказал Ольге, думая об озерковских ребятишках:
— Я родился после гражданской. И беды той, что осталась от нее, как бы и не ведал. А дядя Степан переживал ту беду до последних дней. Ему казалось странным, как это мы, сыновья, ее не видим?.. Сейчас все вроде бы повторяется. И с нами, и с нашими детьми…
Они сидели с Ольгой на бревнышке у самой воды. Глядели, как плещется рыбешка на быстрине, где речка впадает в озеро. Впервые за весь отпуск так вот выдалось посидеть вдвоем. Но и тут Ольга была обеспокоенной: бабушка Аграфена в доме одна и дети вот-вот прибегут.
— Посидим немного еще, — сказал он. — Раньше здесь у нас скамейка была. Старики приходили на досуге, беседовали. Сгнила та скамейка. Новую надо бы.
— И наш дом тоже нежилой теперь, — отозвалась Ольга. — А здесь место красивое, не наша тайга… Тайга меня всегда далью пугала. Так и не могла к ней привыкнуть. А тут вольно. Покойно и уютно.
— Посидим еще, — повторил он. — В лодку бы сейчас да поудить. Вон там, за быстринкой у камышей.
Ему хотелось отвлечь Ольгу от забот. Хотя бы на эти минуты. Он все больше ощущал духовную близость к ней. Здесь, к Озерковке, щедрость ее и доброта души увиделись ему как бы со стороны. Он об этом и думал, глядя на игру рыбок.
Он сказал:
— Как хорошо, что ты со мной…
Это было сказано неожиданно и для нее, и для него самого. И они удивленно поглядели друг на друга. Ольга — потому, что не поняла сначала смысла его слов и ждала каких-то объяснений. А он — что высказал их безо всякого повода.
— Я это так, Оля, вообще… Просто нашли мысли. — Положил ладонь на ее руку.
Ольга вздохнула облегченно, будто долго ждала таких его слов.
Их краткую, полумолчаливую беседу — первую, пожалуй, о том, в чем признаться другому всегда робеешь, — прервал встревоженный голос дочери.
— Мама… где ты?.. — Нина бежала к берегу.
Ольга прислушалась, сказала: «Ну вот…» И тут же встала, опершись на его плечо.
— Мама!.. — опять крикнула Нина. — Бабушка Аграфена плачет, говорит, что умирает.
— Здесь я, Нина, иду, успокойся.
Бабушка Аграфена боялась, что ее все покинут. Начинала плакать и звать на помощь, Ольга терпеливо сносила ее старческие капризы, ни разу не пожаловалась.
Заходили соседи проведать старуху. Сочувствовали Ольге Владимировне:
— Ведь чужая она. Такую-то обузу на себя взвалить. И за родной-то не каждый бы стал так ходить…
— Она ведь одинокая, как же больную оставить…
И женщины разносили по селу молву об Ольге Владимировне. И хвалили, и в чем-то осуждали: «Что за нужда с чужой старухой возиться? Так мало, она еще Клавкину ребятню на себя взвалила. А Клавка, бессовестная, и рада».
Разговоры дошли и до Клавы. Однажды ребятишки Клавы не пришли утром… Ольга сама пошла за ними. Застала ребят в избе взаперти. Увела к себе.
Вечером Клава пришла с обидой: говорят вот такое и такое…
— А разве я навязываю их, Ольга Владимировна… Тяжело — так и не надо, — выговорила все с деревенской простотой.
