Окопы немцев петляли метрах в двадцати от берега. Прятались на возвышенности в кустарниках. Местами они были почти сглажены. Николай Сергеевич обратил на это внимание Ольги и детей.
— Видите, — сказал он, встав на дно канавки, — какие окопы на этой стороне? И какие на нашей? Тут все сровнено. Только по этому можно определить, с какого берега пошли в наступление. Над этими окопами поработала наша артиллерия…
Он подумал, что здешнюю оборону, окопы свои, тоже кто-то выживший вспоминает по сию пору. Так же, как и он свои. В чьих-то фронтовых письмах упомянута и деревенька Тонково, и речка Людинка…
На окраине деревеньки был родниковый колодец. Николай Сергеевич помнил этот колодец. Не раз бывал возле него, пил воду. В Тонкове жила их родня, Григорьевы. Дважды в год всей семьей они ездили к ним в гости. Один раз — летом, перед сенокосом, а другой — на зимнего Николу. Отправлялись всегда с ночевкой, на два, на три дня.
В том конце деревни, где был родник, стояли тогда сосны и березы. Сосны особые, боровые. С желтыми, как воск, стволами. И березы тоже были приметные. Ветвистые, густые. Все в птичьих гнездах. Такие деревья никогда не растут на гнилых местах. Они любят живую почву. И сами почву облагораживают.
Война истребила и сосны, и березы. А вот колодец родниковый, поилец селян, не смогла истребить и она…
К этому колодцу, по заметной, видимой издали тропке они и подошли.
Сняли рюкзаки, развели костер. Повесили котелки со студеной водой на старые жердинки, опаленные уже чьим-то огнем.
Обедали за столом, сделанным из березовых плах. Из таких же плах кто-то смастерил и скамейки. Ели кулеш из котелка. По-солдатски, как сказал Миша. Пили чай, заваренный смородиновым листом.
Николай Сергеевич налил себе в кружку смородинового завара. Отпил и неожиданно спросил Нину и Мишу:
— Вы видели теперешних немцев, туристов? Витя их часто видит, разговаривает с ними.
Нина и Миша промолчали. В вопросе был вроде бы упрек или загадка. И тут не требовалось ответа.
— Перед самой войной я тоже встречался с немцами-туристами. Обыкновенные были немцы. Мирные. Никто из нас тогда не думал, что с такими нам и придется воевать. О дружбе говорили. А вот что фашизм с этими обыкновенными и мирными немцами сделал. Куда их завел.
Скажи он об этом дома, тут же возникли бы вопросы, разговоры. И может, споры. И Николай Сергеевич иначе, не так упрощенно, объяснял бы, почему так случилось… Но здесь, на бывшей передовой, незачем было объяснять.
И все же Миша спросил, о чем спрашивали и в войну, и после войны друг друга и взрослые, и дети:
— Что же они, те немцы, с Гитлером не могли справиться? Трудящиеся они, рабочие?..
«Вот нетронутая еще область науки — общественная психология, — подумал Николай Сергеевич. — Как она меняется! Каким законам подчиняется человеческий ум и сердце. И почему подчиняется порой вопреки здравому смыслу?..»
И сегодня еще подчиняется.
Домой возвращались в конце дня. Нина держалась Вити. Миша утомленно плелся за ними. Мать подбадривала его:
— Миша, что же ты, поспевай…
Позади шел Николай Сергеевич. Устало шагал, занятый своими мыслями.
Плыли в лодке по вечернему безветренному озеру. Дома пили чай, как пьют крестьяне после многотрудного страдного дня, молча, изредка роняя слова…
Поражало то, что по одну сторону их речки Людинки были немцы, а по другую — наши. Все вроде бы просто, а поражало. Раньше думалось не так. Все казалось туманнее, сложнее. Мише непонятно было, где начиналась траншея и где кончалась. И он спросил об этом, ни к кому определенно не обращаясь.
— Окопы так и шли по берегу в обе стороны? Где-то они должны кончаться. В озеро или в болото упереться?
Сначала ему никто не ответил. Ни у кого таких мыслей не возникало. Где-то, конечно, окопы начинались и где-то прерывались. Обычное дело.
Но вот Николай Сергеевич ответил сыну:
— От моря и до моря, Миша, тянулись окопы. Через всю страну.
И это ошеломило: от моря и до моря?..
— Теперь в такое даже и не верится, — отозвалась Ольга Владимировна. — Подумать только: через всю страну?.. В войну у нас в сельсовете карта висела. На нее накалывали флажки. Сначала черные надвигались. Страшное горе шло… Затем их стали теснить наши, красные. Флажки переносились каждое утро. Вся карта оказалась исколотой. Сплошь. На карте — это понятно. Вкалывали флажки. А вот на земле?..
Такие карты и поныне хранятся народом. Они окроплены слезами горя и радости. Только солдатам редко тогда попадались те карты на глаза. Порой солдаты даже не знали, какие рубежи разделялись флажками. Сами они эти рубежи отмеряли тяжелыми шагами, видя землю, как пахарь — поле. Шли по ней и припадали к ней. Падали на нее. И не все вставали. Тяжело ее обороняли. И так же тяжело, пядь за пядью, освобождали.
Теперь они, ветераны, рассматривают с удивлением старые карты с проколами от флажков. И кажется невероятным, что такое могло произойти. Они ли сами прошли в смертном труде не охватную глазами огромную часть земли?
Николай Сергеевич сказал Ольге, что вечером придут Семен Григорьев с Осиповым и Нил Покладов.
