— Рассказал, что вчера были в Тонкове. Вот я и пригласил.
Ольга забеспокоилась. Не предупредил. Хотя бы кое-что к столу приготовить.
— У механизаторов пора горячая, — оправдывался он. — Сенокос закончен. Жатва вот-вот начнется. Другого времени и не будет… Это как у солдата перед боем. Всего один день для себя. А там пошло. Угощения особого и не требуется. Выпьем по рюмочке за встречу. Я по пути прихватил. А что еще?
Он пошел в погреб поставить на лед водку, но на крылечке обернулся — сказал Ольге:
— А ты знаешь, Нила Покладова кличут в селе сапером, — это его почему-то удивило и развеселило. — Семен рассказал. Вернулся с фронта Нил, отрекомендовался в сельсовете: «Сапер Покладов!» Теперь чуть что, так сразу: «Какой Нил?.. Сапер Покладов, что ли?..»
Это была у Николая Сергеевича первая, пожалуй, праздничная встреча с фронтовиками. До этого встречи были другими. Больше в День Победы. На тех встречах невольно скорбила душа. А тут скорбь отходила, уступала место другому. Скорее воспоминаниям. Или просто памяти. И чему-то еще веселому. Вот — «сапер Покладов».
Первым как раз и пришел Нил. Опытным глазом плотника, а может, и сапера, окинул веранду. Будто первый раз в доме появился. Косяки, двери зачем-то проверил, потрогал. И Ольга поняла, что у сапера Покладова тоже, как и у Николая Сергеевича, сегодня особое настроение.
Не стесняясь, как раньше, Нил прошел в комнаты, оглядел потолки, матицы.
— Крепкий дом-то, — сказал он. — Таких теперь уже не ставят. Не то теперь пошло. Больше односрубки. Как раньше бывало у бобылей.
Это он говорил больше Ольге Владимировне, видя в ней тоже ответчицу и хранительницу этого строения. То, как строили теперь, видно, не очень нравилось Нилу.
— Вот верх отделать, так что тебе дворец будет. Живи да живи в нем.
Семен и Осипов пришли вместе. Тоже оглядели дом и тоже сказали, что такой домины никто не отважится теперь поставить.
Прямым поводом их встречи было фронтовое братство. Но вот встретились, и опять разговоры-воспоминания — кто, где и как воевал — не выходило. Радости встречи мешала вроде бы какая-то досадная обида и на саму войну, и на себя. Что вот они, люди, впустили ее в свою жизнь. Потом изгнали, а все равно невесело признаваться в первой оплошности.
Вбежал на веранду Витя. Поздоровался, прошел в дом. Тут же опять вышел с пустыми ведрами к колодцу за водой.
Появление Вити сразу и внесло нужный настрой в неладившуюся было беседу. Семен Григорьев всколыхнулся. Проговорил вслед Вите:
— Такими же вот многих она застала…
И тут же вспомнил, как они осенью, перед уходом самого Семена в армию, сеяли с дядей Степаном озимую рожь. Он был на тракторе, а дядя Степан на сеялке.
Иван Павлович Осипов Степана Васильевича не знал. А Нил Покладов помнил его не пахарем-крестьянином, а дядей Степаном, отцом Юлии.
Но Семен рассказывал, как Степан Васильевич «допытывал» его, в то время уже тракториста, о технике. Где она должна быть: в самом колхозе или же на стороне? На стороне, по его мнению, это был полный непорядок. Годик-другой еще можно и потерпеть, а долго — нельзя. Мужика от земли отобьешь. Он должен всем сам на земле владеть. Иначе задора у него не будет. А тогда земля, поля без хозяина останутся.
И они все — и Осипов, и Покладов, сам Семен Григорьев и Николай Сергеевич — не то что удивлялись, а поражались, как мог в то время так вот думать дядя Степан. Но вот он думал. И какое же чутье у него было, прозорливость. Да и кто лучше мужика мог знать свою жизнь! И как без его труда и его мысли могут быть открыты все богатства поля? И кому позволено без него что-то на земле решать?
Выпили за Степана Васильевича. За добрую память о тех, кто жил тут. И так, через память об этом доме, пришли к разговорам о своем и ратном, и крестьянском труде, потому что им нельзя было обойти эти разговоры.
Осипову, как и Семену Григорьеву, хотелось объяснить Ольге Владимировне их теперешнюю деревенскую жизнь. Почему она у них не такая еще ладная.
— Вот событий сколько на нашем веку, — говорил Осипов Ольге Владимировне и дивился сам: — Беспрерывная революция да восстановления. До войны всю деревню вверх дном перевернули. Горба своего не жалели. И такую войну вынесли… На голое место вернулись. Многовато для одной-то человеческой жизни. Тут не в жалобе дело. Опыта не хватает. Быстро уж все меняется. Отсюда посулы да обещания самому себе. — Осипов усмехнулся добродушно и с крестьянской хитринкой.
О том, кто где воевал, как чудом уцелел, о себе за весь вечер никто из них так и не обмолвился. Знали, что тут у каждого выйдет вроде бы как об одном и том же. Даже подвиги, самые дерзкие и отчаянные, в чем-то схожи… Неповторимы только думы о пережитом. Но их не перескажешь. Они как болезнь, которую самому не понять.
— Во мне тоже крестьянин пропал, — сказал Николай Сергеевич Григорьеву и Осипову. — Вы вот оба в деревне. А я подумал о себе, что не пахарь и не жнец, раз не поднять, не бросить. В город подался… А ты, Семен, не побоялся остаться при земле.
