Дочь увязалась за матерью, а Костя вытащил свои игрушки… Николай Сергеевич разглядывал комнату. Возле стенки — полки с книгами, у окна — столик. Все сделано, видимо, руками хозяина. И дерево похоже на красное. Он не сразу догадался, что это ольха. «Красивое дерево… Значит, мастер, раз оценил ольху…» И спросил Костю:
— Это папа твой полочки сделал?
— Папа, — ответил Костя. — Он еще и кроватки мне и Свете сделал. Папа и дом построил. Только дядя Нил ему помогал.
На внутренней дощатой стенке, у окна, в белой рамке висела большая фотография.
Николай Сергеевич разглядел на ней лица дяди Степана и тети Даши. Справа от тети Даши сидели мать Василия и его отец. За ними стояли Семен, сестра Семена Настя, Юлия и Сергей. Алексея на фотографии не было.
«Незадолго до войны фотографировались. Возле нашего дома. И стулья наши. Перед призывом Сергея в армию… или перед уходом на сборы самого дяди Степана».
— Смотрю вот, — сказал Николай Сергеевич, когда вошел Василий. Заволновался и смолк…
Василий объяснил, что фотографию он сделал сам с негатива, найденного у Завражных.
— К ним племянник из Ленинграда приезжал. Архитектор. Целый ящик у них с негативами. Все больше природа, деревья, берег озера…
Что мог напомнить этот снимок Василию? Только облик родителей. Больше он ему ни о чем не говорил и ничего не открывал. Даже и Семену эта фотография не многое говорила.
Архитектора Николай Сергеевич хорошо помнил. Он приходил к дяде Степану всегда, когда приезжал в Озерковку. И они подолгу беседовали, философствовали. Дядя Степан о нем хорошо отзывался: «Молодой парень, из наших вот, из озерковских, а поди ты, архитектор. Строит дворцы в столице. И башковитый. Любо с ним поговорить». Глядел на рисунок дома, который хранил в своем настенном шкафчике: «Как, шельмец, ловко все расчертил. Красиво глядеть, и понятно все…»
Обедать Николай Сергеевич не остался, как ни упрашивали его хозяева. Извинился перед Катей и Василием, сослался, что дома ждут. Был растревожен увиденной фотографией.
— Придем к вам в гости, — сказал он Кате на ее приглашение. — И к нам милости просим. Как вот в старину гостились, — указал на фотографию. — Я-то хорошо это помню. Семен и Настя тоже помнят. Закончат сенокос ли, жатву, молотьбу — уж обязательно такое событие отпразднуют. Поговорят, песни попоют. Умели старики и работать, и праздновать, отдыхать… И ты, Костя, приходи к нам с сестренкой. Мы ведь теперь друзья, правда?
— Друзья, — ответил Костя.
Николай Сергеевич ушел от Василия с охватившим его неспокоем, смутностью мыслей и растерянностью.
Уже на подходе к заветному мыску, завидя темную стену елей, купол своего, григорьевского, дуба, он понял, ясно почувствовал, что ему с домом дяди Степана не расстаться. Нельзя расстаться. Тут, в этом доме, его сердце, его душевная сила.
Жатва, несмотря на долгие приготовления к ней, началась внезапно. Накануне вроде бы и не думали, что завтра начало.
В это утро Миша и Витя ушли из дому около восьми, как им велел Василий. Роса еще на траве не обсохла, и колос был влажным. Но Василий сказал, что на месте определит, когда пускать комбайн. Им было интересно, как Василий будет определять.
Вернулись домой поздно. Заявили с гордостью, что сжали и обмолотили целый массив ржи, который раньше всем селом четверо суток убирали.
— Жатва промедления не терпит, — высказал Миша изречение, усвоенное уже здесь, в Озерковке, — день жатвы год кормит.
— Курицу… — созорничала Нина.
Мать посмотрела на нее укоризненно.
Николай Сергеевич улыбался. Похоже, и всерьез помогали Василию.
Поле, на котором убирали рожь, было знакомо ему с детства. Сейчас оно уже не то. Но все же приметы его сохранились: старые ели на опушке, болотце в дальнем конце. На том поле родились отменные овсы. Их косили косами с полотнами. Мужики готовили эти косы заранее, как механизаторы комбайны. Настроить косу, приладить к ней полотно на черемуховой дужке не каждый мог. Тут требовались и ловкость, и еще воображение. Мысленно надо видеть, представить, как полотно будет укладывать овес.
С этого дня в доме обедали порознь. Зато за ужином непременно собирались все вместе.
Шумел тульский самовар со множеством медалей на медных боках. Сидела за большим столом большая семья и пила чай. У самовара хозяйка. Во главе стола — хозяин. Все вроде бы только что вернулись с поля.
Старик Завражный, как-то зайдя вечером, сказал:
— Как и при Степане, бывало. Пошумливает вот, — указал на самовар. — Теперь редко у нас самовары. Электричество пошло. А вы вот старину держите. Самовар-то, он живой. Вишь поет. На голоса. Про жизнь нашу. И печалится, и сокрушается. И веселие от него. Переговорено многое со Степаном-то. У него на веранде снопики всегда стояли. Тут вот, — указал на угол. — Поначалу клевер с тимофеевкой. Клевер-то первым у нас он начал сеять. Дивились мы, как поле под траву занимать? Потом-то раскусили. Жатва начиналась — снопики ржи, пшеницы, овса появлялись. Мужики приходили, смотрели. Любил Степан удивлять нашего брата. На него село и смотрело: как он, так и другие.
