Николай Сергеевич предположил, что, скорее всего, немцы оборонялись.
Подошли к пушке. Осипов, оглядев ее, сразу определил, что немецкая.
— Танком раздавлена. Вмята в окоп. Это ясно. Противотанковая.
И опять только им, фронтовикам, открылось то, что за этими словами танкиста скрывалось.
По полю бежала детвора — ватага мальчишек, а за ними и девчонки. И Нил Покладов с Витей стали торопиться вбивать колышки и ограждать опасное место. Близко никого не подпускали. Строгости усилили любопытство мальчишек и страхи девчонок. Но было и разочарование. Лежали на пашне всего лишь кругляши, облепленные землей.
Ольга Владимировна дожидалась у калитки. К ней жалась Нина. Весть о снарядах и пушке она и принесла в дом. Узнала от мальчишек. Те помчались в поле с криками о находке, а Нина сказала матери и была удивлена, что мать перепугалась. Потом и ей передалось чувство опасности.
Завидев в проулке Николая Сергеевича с Мишей и Витей, Ольга всплеснула руками: «Им хоть бы что, идут и не торопятся!»
— И вы там были? — спросила Мишу и Витю.
— Да ничего, мама, страшного, — ответил Миша.
Витя смутился.
Мать покачала головой, вздохнула облегченно, уже радостная, что они дома.
Взрыв раздался, когда они пили чай.
Прокатился по лесу далекий гул. Эхом облетел вокруг озера, точно затяжной грозовой гром. И уже с озера пришел на веранду волной испуга и глубокой тревоги. Ждали повторения. Но повторения не было.
Лето кончалось. До конца отпуска оставалось три дня.
Накануне отъезда вечером зашел Семен. Посидел за чаем и, улучив момент, сказал Николаю Сергеевичу, что есть у него дело, о котором надо бы словом обмолвиться. И пояснил, видя недоумение Николая Сергеевича:
— Такая тут штука, — начал с заминкой, конфузясь. — Письмо мне пришло, а оно тебя касается. Нечаянно прочитал. Пойдем-ка выйдем, что ли, на воздух.
Они закурили, сошли со ступенек веранды и направились в дальний угол огорода. Там сели на лавочку.
— Письмо-то Григорьеву адресовано, — начал не сразу Семен, еще более конфузясь. — Почтальонша мне его и принесла в мастерские. Григорьеву, говорит, значит, вам. А оно, Николай… о Юлии.
Семен протянул разорванный сбоку конверт со следами ржавого железа от своих пальцев.
Николай Сергеевич взял письмо. Конверт был авиапочтовый. Школьными фиолетовыми чернилами написан на нем адрес. После слова «кому» значилось: «Григорьеву».
Почерк был похож на женский, и Николай Сергеевич замер от возникших роем разных предположений.
Под чертой — одно слово: «Ленинград». И это Николая Сергеевича озадачивало: вести о Юлии к нему идут из Ленинграда.
Адрес и конверт он рассматривал механически. Вглядывался в почерк и слово «Ленинград», готовясь к чему-то неожиданному.
Семен сказал, видя его волнение.
— Татьяну Тимофеевну на днях видел. В район ездил, так заходил. Она ничего не узнала. И женщина та ничего не знает. Тебе не хотел попусту напоминать, — признался Семен. — Раз нет известий, чего, думаю. Да и ты не спрашивал.
Семен говорил, чтобы занять возникшую пустоту немого пережидания.
Николай Сергеевич промолчал. Взглянул на Семена. Качнул головой, подумав, что, может, и нет в этом письме того, чего он боится. Вынул листок желтоватой тетрадочной бумаги, согнутый по форме конверта. Листок был исписан мелкими ровными буквами.
Письмо начиналось словами:
«Вы весьма интересуетесь Юлией, ее судьбой и не можете ничего узнать о ней. Это и понятно…»
Он почувствовал, что слова обращены к нему, для него написаны. И Семен все так воспринял. «И не можете ничего узнать», — повторил он и стал читать дальше.
«Никаких следов о ней нет, и ничего никто о ней вам не скажет. Только я могу все о ней рассказать, от начала и до конца. Один я знаю, что с ней случилось после того, как ее увели из дому. А взяли ее 27 октября 1941 года вместе с матерью. Мать отправили в комендатуру, и там ее вскоре лишили жизни, по-тогдашнему — расстреляли. А дочь изолировали от матери и должны были отправить в Германию. Но ее туда не отправили, как многих других. Она была очень красива, и ее взял к себе один человек…»
Им овладела на миг бессильная ярость. Буквы слились в единую серую полосу. Он отвел взгляд от письма. Прошла секунда, и он, пересилив себя, продолжал чтение:
