Володя сообщил, что отпуск у них с Иваном Евгеньевичем в начале июля. Они с Ольгой тоже готовились к этому времени. Но выяснилось, что Ольга сможет пойти в отпуск только в самом конце месяца. Боясь, как бы Иван Евгеньевич не отдумал ехать в Озерковку, Николай Сергеевич написал, чтобы они погостили пока там одни. В доме все будет подготовлено, на станции их встретит Нил Покладов. И лодку на воду он спустит. Ольга Владимировна отдельно написала Зое Петровне и Гале об огороде. Что где посажено, покажет Клава, соседка. Погода выдалась благодатная, все дружно цвело и теперь вызревало…
Иван Евгеньевич ответил, что они выезжают.
Вскоре от Володи пришло письмо уже из Озерковки. В письме была записка и от Ивана Евгеньевича.
Иван Евгеньевич писал, что они с Володей успели уже малость и порыбалить.
«А женщины — женщины наши не нарадуются, — восторгался он. — Все им видится здесь райским уголком. Как в старых российских усадьбах…»
Письмо Володи и Ивана Евгеньевича обрадовало Николая Сергеевича. Обрадовало больше всего тем, что оно пришло из Озерковки. Значит, дом не пустой. Он их ждет теперь уже не один.
О доме Николай Сергеевич думал как о живом, требующем чего-то от него, теперешнего хозяина. Дом обрадовался появлению Вити. А теперь радуется Володе с Галей, Ивану Евгеньевичу с Зоей Петровной.
Эту живую душу дома, как человечью, он воспринимал всем сердцем. Влекло его туда, как влечет птиц в свои гнездовья. Там он чувствовал себя свободным от всего суетного, городского, вроде бы как необязательного в жизни.
В тот вечер, возвратясь с работы, он думал об отпуске… Нина, как только он вошел в дверь, воскликнула:
— Папа, я все сделала, заказала… Через три дня будут билеты на поезд.
Вчера за весь день ни она, ни мать не могли дозвониться в бюро заказов. И Николай Сергеевич огорчился было. Решил обратиться к знакомым за помощью, чего никогда не любил делать. И оттого, что ему придется как-то «не так» доставать билеты, шел домой в плохом настроении.
Пили чай, когда раздался телефонный звонок. Звонка ждал Миша и выскочил из-за стола.
— Папа, это тебя, — сказал Миша разочарованно.
Николай Сергеевич вышел в переднюю.
Ольга поняла по тону разговора, что он обеспокоен звонком и даже встревожен.
— Завтра надо зайти к Федору Ильичу, — сказал он как о чем-то скучном и неинтересном.
Федор Ильич — это был следователь, к которому поступили письма о Юлии. Нина и Миша о письмах не знали и на слова отца не обратили внимания.
Последний раз Николай Сергеевич разговаривал с Федором Ильичом прошлой осенью. Рассказал о своих разговорах с Татьяной Тимофеевной и Мироном Кирилловичем. Шли слухи, что кто-то из бывших полицаев опознан. Сказал и о второй фамилии Кадотова — Берестин. Федор Ильич сразу же заинтересовался и попросил все изложить письменно. Николай Сергеевич смутился. Но речь шла о розыске Юлии. Да и сведения эти были известны каждому в Сытнове.
Когда остались вдвоем, Ольга спросила о звонке.
— Ничего не объяснил по телефону. Просил зайти. И почему-то завтра. Я полагал, что дело закрыто. И сам он мне сказал об этом.
Тревога о судьбе Юлии так и жила в нем. И опять возникла слепая опасность подтверждения сведений последнего письма.
На другой день он пошел к следователю, строя разные предположения. Ждал такого, чего лучше бы и не знать…
Безо всяких предварительных объяснений Федор Ильич разложил на столе десятка полтора фотографий. Николай Сергеевич, тоже ни о чем не расспрашивая, стал их рассматривать.
— Никого не признаете? — спросил Федор Ильич, как бы подсказывая, что кого-то он все же должен признать.
— Нет, никого, — ответил Николай Сергеевич.
Тогда Федор Ильич убрал бо́льшую часть фотографий.
Николай Сергеевич снова, на этот раз уже с большим напряжением, стал рассматривать оставшиеся. Покачал головой: нет, не знает. Федор Ильич оставил на столе три карточки.
— Вот если эта, — указал Николай Сергеевич на одну из них. — Остальные никого не напоминают.
