Галя выскочила на дорожку. Босая, в легкой косынке, в ситцевом сарафане. Подбежала к Нине.
— Ниночка! — обняла ее. — А это Миша? Здравствуй, Миша. Тетя Оля, — прильнула к ней. Подхватила чемодан, донесла до веранды. Вернулась к отставшему Николаю Сергеевичу.
— А Володя с Иваном Евгеньевичем на озере. — Зоя Петровна была смущена, что застали их врасплох. — Каждый день ожидали, думали, задержка какая. Володя будет раздосадован, что не встретил.
— Да и незачем встречать. Дорога знакомая, автобус ходит, — оправдывала и Володю, и Ивана Евгеньевича Ольга Владимировна. Шутя высказала: — Николай Сергеевич сюда, как домой после долгой командировки, возвращается.
Вошли в дом. Николай Сергеевич постоял на веранде. Оглядел комнаты: все ли, как прежде? Довольный, вышел наружу. Подошел к дубу. Направился к реке, к озеру.
Иван Евгеньевич с Володей вернулись с озера раньше обычного.
— Как чувствовали, — сказал Иван Евгеньевич. — Я-то ожидал вас, по своим расчетам, завтра. Но Володя, вижу, беспокоится. Вот и вернулись. Но рыбки свеженькой добыли. — Тряхнул сачком, где было несколько окуньков, два подлещика и мелочь. — Больше нельзя, норма, — загадочно проговорил он.
Володя стеснялся и робел. Николая Сергеевича эта робость смутила. Он и сам заново к нему приглядывался. Оба казались друг другу непривычными. Перед Николаем Сергеевичем предстал другой Володя. И знакомый, и чем-то непонятный еще. И он, удивленный этому другому, не сразу преодолел в себе внутреннюю несвободу. Поддаваясь прежней доверчивости самого Володи, спросил его:
— Ну как, сын, дела-то? Рад тебя видеть.
— Хорошо, отец, — ответил Володя. — Все, в общем, хорошо. Со стариком Завражным познакомились. Озеро он охраняет, — старался перебороть разговорчивостью стеснительность. — Сначала не очень ласково встретил. Потом ничего.
Прибежала Клава с бидоном молока и с корзинкой огурцов и не совсем еще спелых помидоров.
— Полднишное, только что подоила, — сказала она, ставя бидон на стол. — Нынче-то у нас приволье. Все растет, зреет. Земля как виноватая, раздобрилась за прошлогоднее. Огурчиков и помидоров нарвала. Много вас, так, может, и не хватит своих-то, а у меня растут. Сказали с автобуса, что вы приехали.
За матерью гуськом, прижимаясь друг к другу, прокрались Настенька, Вова и Саша. Тетя Оля подхватила их, увела в комнаты.
Подъехали Осипов с Семеном Григорьевым. Следом за ними пришел Нил Покладов. Протрещал в тупичке другой мотоцикл. Появился Василий. Дом ожил, как бывало и раньше по праздникам. Все в стенах его возликовало.
Денек выдался досужий. Заканчивался сенокос, но жатва еще не начиналась: вот-вот вызреет рожь. В такое промежутье крестьянин и выкраивает времечко для передышки и раздумий, чтобы оглядеться и увериться в себе, подготовиться. Тут он не прочь и встряхнуться. Распрямить плечи и вобрать вольный воздух полной грудью. Надо и душу отвести за беседой перед новой страдой. Может, все это и не так воспринималось нынешними хлеборобами. У них не было, как раньше, резкого перехода от сенокоса к жатве. Нынешняя жатва — дело, в основном, механизаторов. Но Николай Сергеевич исходил из прежних своих представлений о деревенской жизни. Ему казалось то, его, время самой счастливой порой.
Говорили о хороших в этом году травах. Об озимых и яровых — таких давно не выдавалось. И погодка на редкость балует.
Рыбалка, которой жили до этих разговоров с хлеборобами Иван Евгеньевич и Володя, отошла в сторону. Хлеб — вот сейчас главная забота. И так по всей стране.
И вдруг Семен Григорьев спросил у Ивана Евгеньевича:
— Как она нынче, рыбка-то? — Спрошено это было ненароком, вроде бы для того только, чтобы отвлечься от ежедневных дум и разговоров.
Об Иване Евгеньевиче и Володе рассказывал старик Завражный. И Семен долго и неторопливо присматривался и к Ивану Евгеньевичу, и к Володе. Хотел увериться, то ли сказал о них старик.
Иван Евгеньевич отозвался неловко на слова Семена, что рыбка — это не работа. Не сенокос и не жатва. Он тоже был настроен на всеобщий крестьянский разговор.
Но Семен уже раззадорился. Задвигал непослушной деревяшкой под столом:
— Позавидуешь вам с Володей. И я вот завидую. Давненько не бывал на своем Озеро́. Не ходок, куда… — И этим высказал и свое уважительное отношение к Ивану Евгеньевичу и Володе, и свое положение инвалида. И то, что сам он — крестьянин. А рыбка для него всего лишь баловство в досужий час. И зависть у него к этому досужеству тоже не настоящая, а к слову — не помешало бы когда и поразвлечься. Но развлекаться он не стал бы. Это он тоже знал. Но все же вот сказал, что завидует.
Иван Евгеньевич понимал, какие мысли ломали Семена. Но высказать так прямо сочувствие значило задеть живое в человеке. И он сказал Семену, что на озере сейчас ни души.
