Гладкое аморфное лицо. Будто со скул, со щек, с вылепленного напоказ лба, с плоского, обрубленного подбородка смыли что-то старательно. А после разгладили на этом лице кожу… Человек пожилой, если внимательно всмотреться. А так, на первый взгляд, не скажешь о возрасте. Не крестьянин, но и не городской. Сельский служащий, которому и на ветру пришлось походить, и под дождем, и дороги непролазные изведать. Но все это поневоле. Эта неволя и несвобода выражалась прежде всего в глазах. Они вроде не глядели, а только были на его лице. Взгляд сопротивлялся, прятался от другого взгляда, известного только ему. И в то же время выражал притворную услужливость. И губы подчинялись этому взгляду. Искривленные, подобранные. Натренированные. Они были готовы тут же улыбнуться и выказать порочную ласковость лица. От человека с такими губами не жди пощады. К руки, которых не было на фотографии, но которые не мог забыть Николай Сергеевич, тоже не сулили хорошего другому. Они, невидимые, тянулись к Николкиному горлу… Кожа бледная, как выдубленная овчина. Волосы выцветшие. Анемичность лица и белесость волос еще глубже прятали нутро этого человека. Это было не только на фотографии, а и в памяти.
Николай Сергеевич взял карточку в руки, поднес ее ближе к глазам, сел. И еще посмотрел, сопоставляя с тем, что тогда запомнилось.
— Вот эта разве, — повторил. — Остальные… — пожал плечами. Удивлялся, не верил себе, что уловил черты того человека.
Рассказал, как он, тогда школьник, был остановлен на дороге незнакомым. В заиндевевшей мохнатой шапке, он показался огромным. Схватил за подбородок и оцарапал ногтями горло. Николка посчитал его за колдуна, потому что в селе, да и дома у них, говорили в то время об околдованной Нюрке…
Тот был моложе этого, на фотографии. Но характерное оставалось на лице. Губы цедили злые слова. Они и сейчас слышались Николаю Сергеевичу…
— Он задержан, — сказал Федор Ильич. Все остальные карточки отложил. Спрятал в папку, а эту оставил. — Предположения правильные. Он сын бывшего генерала Кадотова. Жил эти годы под той же фамилией, что и до войны. Правильно, Берестин…
Как его забрали, Федор Ильич тоже рассказал вкратце. За ним следили. Оказалось, к тому же он азартный игрок. В Ленинграде у него были дружки. И он наведывался к ним из Прибалтики. Сбывал драгоценности. В руки следствия попала одна его расписка, написанная левой рукой. «Не его» почерком. И письма в Озерковку о Юлии писались им левой рукой. Все тут было вроде как случайным совпадением. Попадись Кадотов не в Ленинграде, ничего не узналось бы о письмах. О письмах у Федора Ильича с Кадотовым разговору еще не было. Но это уже и не имело значения. От них он не станет отпираться. За письма, даже и за такие, к особой ответственности его не привлекут.
— Вам придется его, Николай Сергеевич, опознать, — сказал Федор Ильич в конце разговора. — При очной ставке.
— Но я уезжаю, — забеспокоился Николай Сергеевич. — Отпуск у меня. Отложить не могу. Месяца полтора не будет.
Ему не хотелось видеть этого человека, говорить с ним.
— Это терпит, — сказал Федор Ильич. — Когда приедете. Но необходимо.
Потом, уже дома, Николай Сергеевич вспомнил вскользь оброненные стариком Ободовым слова, что сестра его жила у Кадотовых в Питере. Может, и были, и остались еще какие-то связи…
Дня своего приезда в Озерковку они не сообщили. Опасались, что Володя с Иваном Евгеньевичем выедут встречать на станцию, а Зоя Петровна с Галей будут готовиться к встрече дома. И пропадет у всех в ненужных хлопотах целый день. А так они без труда доберутся до села сами.
Поезд пришел в восемь утра. Автобус дожидался поезда. А около десяти они были уже дома. Шофер подвез их до тупичка — узкого переулка, ведущего к мыску.
В ярком свете солнца за изгородью, густо обросшей малинником, мелькнуло что-то пестрое. Николай Сергеевич сказал:
— Никак Галя с Зоей Петровной огурцы поливают.
Приподнялся на носках, чтобы получше рассмотреть, что делается в огороде. Но ничего не увидел. Потом опять мелькнуло, и он понял, что это чья-то косынка показывается и пропадает, когда поливальщик разгибается и переходит с одного места на другое. Вспомнилось мигом, как они сами поливали грядки в этом огороде. Вечером, особенно по воскресеньям, всегда торопились, чтобы убежать к озеру…
Увидя все резкой, до необычайности яркой памятью, он и сказал, что там на грядках поливают огурцы.
Вошли в калитку никем не замеченные.
В огороде, ближе к дому, звякало железо, булькала вода в ведре. Летели брызги, лились струи. Сверкали при утреннем солнце капли воды на шершавых огуречных листьях. Такое все было знакомо и Ольге. И она все это увидела вместе с ним.
Николай Сергеевич поотстал, а Ольга пошла быстрее вперед, поспевая за Ниной и Мишей.
Галя поливала грядку за разросшимся кустом смородины. Зоя Петровна, выплеснув остатки воды из ведра, направилась к бочке, стоявшей под сливом на углу дома. Тут и заметила идущих. Сначала не поняла. Но, узнав Ольгу Владимировну, воскликнула:
— Ой, приехали… Галя!..
