Центр всей композиции – свод. На западной стороне над входом изображены огромные стоящие львы, а под ними – павлины. Львы держат два щита с надписями, на нижнем – надпись в память о художнике. Затем по трем северным и трем южным панелям шатра идет фриз, на котором разворачивается жизнь пожирающих и пожираемых тварей. Внизу – вода, над ней – земля, над землей – небо, в небе – звезды, которые распускаются цветами. В воде – рыбы, их ловят птицы. На земле лиса тащит в пасти птицу. Медведь лезет на дерево за медом. Птицы несут в клювах змей. И все эти летящие и бегущие твари – люди. Сквозь маски четвероногих или пернатых они смотрят человечьими глазами. Это очень примечательная черта еврейского народного искусства. Что являет собой в Могилёвской синагоге львиная голова в изображении зодиакального созвездия Льва, как не лицо раввина?
Над фризом расцветает огромный растительный орнамент, кольцом охватывающий весь потолок. Еще выше – череда медальонов скорее ориентального, я бы сказал – мавританского стиля. Сложные плетения в них – мотив, отчетливо напоминающий рисунок Леонардо да Винчи для печати его Академии[96]. И теперь я вспоминаю, что видел однажды в Милане, в Кастелло, залу, потолок которой, расписанный Леонардо, имеет похожий плетеночный орнамент[97].
Над ним расположены выстроенные в ряд знаки зодиака. Двенадцать композиций в медальонах связанны вместе в единое целое. Изображение знаков зодиака очень самобытно, некоторые написаны удивительно лаконично и выразительно. Таков, например, стрелец. Нарисованы только руки – одна держит лук, другая натягивает тетиву. Это – «сильная рука», «карающая десница» из Библии. И надо всем – в центре «ермолки» – трехглавый орел, сросшиеся воедино русский и польский орлы[98].
На восточной стене над орн-койдешем[99] снова львы, но только здесь они держат уже скрижали, и от них тянется огромный капойрес[100], охватывающий весь орн-койдеш. По сторонам – два панно: слева на северной стене «Вормайза»[101] – некий прóклятый город, окруженный драконом, и Древо Жизни. С другой стороны, на северо-западе[102] – Иерусалим и Древо Познания.
На треугольниках, маскирующих переход от стен к потолку, изображены: на том, что на северо-западе – Шорабор[103]; на другом, на северо-востоке, – дикая коза[104]; на третьем, на юго-востоке, – Левиафан[105]; а на четвертом, на юго-западе, – слон с паланкином на спине.
На стенах – щиты с надписями, священные сосуды из Храма царя Соломона, орнаменты и всевозможные твари.
Богатство форм у живописца – необъятное. И ты видишь, как весь этот мир вырастал из его кисти, как из рога изобилия, как рука мастера без устали поспевала за его стремительной мыслью. С обратной стороны орн-койдеша я обнаружил первые наброски кистью, контур всей росписи, служивший основой для дальнейшей разработки в цвете. Этот контур был нанесен чрезвычайно опытным мастером, чья кисть полностью подчинена его воле.
Цвет живописи – янтарно-жемчужный с кирпично-красными вкраплениями. Его не ухватишь глазом, он живет и колеблется благодаря специфическому свету. На всех четырех стенах под самым потолком – окна. Солнце идет по кругу, и каждый час каждая стена, и в особенности наклонные части свода, освещены по-новому. Это создает непрерывную игру. Живопись при всей ее прозрачности очень насыщенная, сплошь тяжелые цвета: охра, свинцовые белила, киноварь, зелень и мало холодных тонов – синего и фиолетового.
Откуда же берет начало это течение? Где напиталась эта туча, чтобы излиться чудесным дождем?
Оставим исследователям искать ответы, обшаривая море истории искусства. Я же могу только поделиться следующими наблюдаемыми мной фактами. В синагоге всегда имеется небольшая библиотека. В старых синагогах в книжных шкафах стоят тома Геморы[106] и другие старинные издания с богато оформленными титулами, всевозможными орнаментами и виньетками. Некоторые из таких изданий играли в свое время ту же роль, что сейчас иллюстрированные журналы – они знакомили с новейшими формами искусства. Однажды я видел надгробие с таким барельефом: медведь стоит на задних лапах и обнимает цветочный акантовый орнамент. На чердаке синагоги в Друе в груде обрывков книг, напечатанных в амстердамской типографии в XVI–XVII веках, я увидел виньетку с точно таким же мотивом[107]. Не может быть никаких сомнений в том, что автор барельефа на надгробии был вдохновлен этой виньеткой.
Второй пример: резьба и вся композиция многоуровневых орн-койдешей и ренессансно-барочные титулы еврейских книг. Для еврейского резчика эти титульные листы служили образчиками, точно также как для архитекторов – работы Виньола и Палладио[108].