Пусть знает, что каждый добрый порыв будет неизменно отклонён. И тоже почувствует унижение, обиду… Всё то, чем одарил пленницу.
Он — ничтожество, животное. И у него нет шанса проявить себя человеком.
Но настырный мужчина будто не замечал её гордых отказов. Изо дня в день, снова и снова, как несдвигаемая скала, вырастал перед ней.
Широко расставив ноги, небрежно заложив руки в карманы, преграждал дорогу подходя почти вплотную. Так что его глубокое дыханье долетало до девушки и тепло щекотало лицо.
С каменным видом, чуть прищурившись окидывал пытливым взглядом. Будто надеялся увидеть что-то новое. И с высоты своего роста рокочущим басом в очередной раз интересовался чем её можно порадовать.
От этой позы и вопроса по девушке неизменно спускалась и укатывалась вглубь организма рождающая дрожь волна.
Он безумно раздражал! Доводил до белого каления непобедимым упорством! Ей требовалось время, чтоб взять себя в руки…
Пленница злилась и возмущённо закипала: какое незамутнённое разумом скудоумие и толстокожесть! Не надо подходить так близко и спрашивать одно и тоже. Она уже ответила! Настолько непрошибаемый пофигист, что ничем не пронять?
Или всё понимает, но нагло игнорирует отказы, как временный дамский каприз? Думает: поблажит, поломается и в конце концов купится на его подарки?
Не нужны и до тошноты противны его убогие милостыни и тупые потуги подлизаться!
Как-то, после выматывающих допытываний о её занятиях на свободе, обрадовался:
— Ты любишь кататься на велосипеде?! — довольно потирая руки, воскликнул Георг. — Хочешь, куплю тебе?
Юля, не веря ушам, с ужасом переспросила:
— Велосипед?! Вы купите мне велосипед?
— Ну да! Будешь гонять на нём! — мужчина загорелся от понравившейся идеи.
— Но велосипед… Это же… он же летом… — тоскливо произнесла узница с оторопью осознавая насколько её представления о предполагаемом времени заточенья разнятся с планами тюремщика.
Она изумлённо, широко распахнувшимися глазами уставилась на тюремщика:
— Я… я хочу… домой… я не хочу до лета… тут… — губы девушки задрожали.
Оконфузившийся Георг тихо выругался, коря на себя за оплошность. Растерянно походил по комнате и осторожно присел возле неё. Легонько погладил по пальцам.
Мягко спросил, заглядывая в удручённое лицо:
— А лыжи? Лыжи ты любишь? — не дожидаясь ответа подошёл к окну.
С неудовольствием окинул взглядом свой небольшой двор. Поморщился… Сокрушённо цокнул. С досадой понимая, что кататься на лыжах, как, впрочем, и на велосипеде, ей негде. А за территорию, огороженную забором, сам её не выпустит.
— Санки! — обрадовался он, — Давай горку сделаю! — и осёкся, чертыхаясь и злясь на себя. Это уж совсем глупо. Она не ребёнок.
Её апатичное состояние всё больше не нравилось Георгию. Чтобы девушка не молчала, не замыкалась в себе и в своих угнетающих мыслях, он начал настаивать на том, чтоб она уходила в свою тоскливую темницу только на ночь. А основную часть суток проводила наверху, у него на глазах.
И не давал ей покоя. Твёрдо и требовательно выводил из состояния оцепенения, заваливая совместными делами и заводя бесконечные беседы.
Ему была интересна её жизнь.
Дотошно выпытывал всё о прошлом, и настоящем пленницы, о том, каким она представляет своё будущее.
Просил подробно рассказывать о детстве, школе, учёбе, о родном городе из которого уехала несколько лет назад. Об отношениях с матерью, с родственниками. Об увлечениях, о том, куда любила ходить, как проводила время. О Москве, друзьях, подругах, о работе.
Внимательно и критически слушал. Не пропускал ни одной детали, запоминал её рассказы. Его не устраивали короткие, скупые ответы.
Он стремился во всё вникнуть и скоро начал разбираться в её друзьях, тётях, дядях и кузинах, будто знал их лично. Если запутывался в многочисленных связях, то уточнял, переспрашивал, просил повторить.
Давал свою оценку некоторым пережитым ею ситуациям и событиям, произошедшим с близкими.
У него обнаружилась удивительная способность заставить девушку по-новому посмотреть на то, что раньше считала однозначным и непоколебимым. На некоторые давние инциденты, случившиеся с ней, благодаря неожиданному истолкованию Георга, она изменила свой взгляд.
Мужчина часто объяснял всё другими причинами. Умел так точно разложить по полкам факты, что становилось ясным — именно это видение и является самым объективным и верным.
Он сумел её удивить и вызвать некоторое уважение. Ей нестерпимо захотелось знать его мнение о многих вещах.
Но ни о чём не спрашивала… Проявить любопытство показалось равным предательству себя.
Его интересовало не только сухое, документальное изложение историй, но и переживания, испытываемые ею в этот момент.
Допытывался о том, что она чувствовала, о чём думала, оказываясь в разных обстоятельствах. Долго ли сохранялись возникшие после этого эмоции.
Раздражался, если она пыталась уклониться от ответов. Не отставал с расспросами, тормошил, требовал говорить.
