Ужас и бешенство рождаются одновременно. Последняя увиденная деталь — испачканная темным белая морда оборотня — только ускоряет мое собственное превращение. Комната почти мгновенно перекрашивается в черно-белые оттенки, пол летит навстречу, а в следующую секунду мышцы, как пружины, распрямляются для прыжка. Свой собственный рык я слышу будто со стороны.
Волк подается назад, затуманенные желтые глаза проясняются, отражая проклятый свет. Лязгают зубы, скрежещут по холодной древесине когти. Ворчание — утробное, низкое, словно из подземелья — сменяется лающим хохотом.
Сейчас он зверь. Зверь полностью. До меня не долетает ни единой «человечей» мысли. И я тоже зверь. Мы бросаемся друг к другу. Спутываемся, сплетаемся, как два кома шерсти — черный и белый. Катимся по полу по аккомпанемент глухого ворчания. Сила инстинкта растаскивает нас в стороны. Волк припадает на передние лапы, ощеривает пасть.
Прыжок. Доля секунды и его зубы сомкнулись бы у меня на горле. Но я быстрее. Отшатываюсь влево, не анализируя. Только потом мысль: все верно, ведь Волчек правша! Выпад, разворот. Снова прыжок. Теперь моя очередь. Снизу головой. Но теперь быстрее он. Вертится юлой, не позволяя зайти сзади.
Отскакиваем в стороны, тела спружиниваются для нового выпада и…
Раз. Щепки летят мне в глаза.
Два. Волчек едва уворачивается от осколков разлетевшегося на куски зеркала.
Три. Последняя пуля с осиным жужжанием пролетает в полудюйме от моего носа.
— Сесть. Оба, — с этим холодным голосом к нам обоим возвращается человеческий разум.
Сара стоит на постели. Худая, дрожащая от холода. Тонкая линялая футболка свалилась с одного плеча. Она торопливо поправляет ее, но ткань снова падает, вторая рука с оружием по-прежнему вытянута вперед. У меня в голове шальная мысль: пристрелит. Ох, Сара, целых три патрона на диких зверей истратила. Честь-то какая!
Женщина медленно, не опуская оружия, ступает на пол. Мягкие штаны с вытянутыми коленками не скрывают маленьких босых ступней, сжимающихся от соприкосновения с холодными половицами. Я смотрю на ее побелевшие, дрожащие пальцы и безумие отпускает меня. Что мы, дьявол нас разбери, делаем? Поворачиваюсь к Волчеку: он глядит прямо мне в глаза. Теперь я
— Опусти оружие, девочка, — хриплый голос слушается Волчека-человека плохо. Он сидит на полу, дыхание свистящее, как от быстрого бега. Я тоже перекидываюсь. Готов поспорить, видок у меня еще более потрепанный, чем у Волчека. Оборотень-то попривычнее к таким битвам, пожалуй!
— Какая муха вас укусила? — бубнит Сара нервно, с нотками постепенно иссякающего страха. При этом пытается нелепым движением засунуть пистолет за несуществующий пояс.
— Оборотня спроси, — говорю и сам морщусь от «матушкиных» интонаций в голосе. Как ни странно вызывающе надменный тон как будто успокаивает Сару. Она тоже садится, прячет пистолет под подушку. Надо же, спит вооруженная до зубов! В других обстоятельствах это показалось бы мне даже потешным. Но сейчас не до веселья.
— А впрочем, тут и спрашивать нечего, — продолжаю я все тем же блэковским голосом, —
— А тебя, Блэк, эта муха не кусала? — голос Волчека сочится ядом. Он подается вперед и на его лицо на миг возвращается волчья гримаса. Впрочем, она тут же испаряется. Стараешься вернуть самоконтроль, которым ты так кичишься, гаро? Вот только надолго ли?
— О! — Сара вдруг как-то в одночасье перестает ежиться и дрожать. Она расслаблено, даже вальяжно, опирается о спинку кровати, натягивает на замерзшие плечи какие-то бебехи их кучи. — Виновная найдена! Так-так. Все ясно.
Мы переглядываемся. Неуверенно, недоверчиво. Что еще затеяла эта… су… стер..
— Тогда болезнь излечима! — продолжает Сара голосом счастливой безумицы, хлопает ладонью по кровати. — Идите сюда, горемыки. Примерзнете к полу-то. Зима… знаете ли.
— Просить прощения будешь или убивать по одному? — я подхватываю шутливый тон. Кажется, это лучший способ разрядить обстановку. У всех у нас чувство юмора…
— Ну, нет. Перепихнемся по-быстрому и спать.
М-да. Чувство юмора-то у всех… да только не у каждого оно адекватное. Видимо, наша подруга из этого числа.
— Не стоит так шутить, детка, — голос Волчека нарочито ровный, но глаза сузились. Новая волна агрессии от очередной сариной провокации, вестимо, душит его.
— А я не шучу, — Сара говорит громко, развязно, как будто и вправду предлагает свои постельные услуги. В ее исполнении это выглядит гадко. Прежде всего потому, что я — нет! мы оба — знаем, что Хиддинг есть, за что уважать, а она целенаправленно, так сказать «в здравом уме и трезвой памяти», шаг за шагом пытается это уважение растоптать. Зачем, Сара? Неужели охота быть девкой? Ни в жизнь не поверю.
— И кого же из нас ты предпочитаешь? — Волчек приближается мягкой поступью животного, угрожающе нависает над женщиной. Сара поднимает голову и смеется прямо ему в лицо.
