Сара принялась возражать. Приводила один за другим «веские аргументы», доказывавшие, что, несмотря на риск («Не такой уж он и великий!») польза от этой встречи может превзойти самые смелые ожидания («Вот увидишь, Блэк, я сумею разговорить твоего парнишку. Еще спасибо скажешь»).
В конце концов, я согласился и внезапно почувствовал, как мне стало легче дышать. Все-таки в этом мы с Сарой похожи: оба не можем долго сидеть и бездействовать. Сейчас, затевая с подачи Хиддинг очередную авантюру, я даже не трудился аргументировать для себя ее необходимость. Надо действовать — иначе смерть от тоски обеспечена. Как это похоже на тебя, Сириус Блэк! Слабый писк внутреннего голоса, что я могу потом пожалеть об опрометчиво принятом решении, был задушен на корню и я пообещал Саре договориться с Гарри о встрече, буде такая возможность в принципе существует.
Еще четыре дня ушло на переписку с крестником. Оказалось, что в Хогвартсе действительно существует традиция перед Рождеством отпускать оставшихся в школе студентов, с тем чтобы те могли купить подарки и все такое прочее. Я благословил директора и попечителей за подобный гуманизм, который был мне весьма на руку. План родился в голове довольно быстро. Пещера, которую я обнаружил в свой последний налет на Хогсмид, располагалась — очень кстати — за пределами волшебного защитного барьера, окружавшего деревню. "Очень кстати" для Сары, разумеется. Все-таки протащить ее сквозь антимаггловый щит да еще средь бела дня было бы проблемой. Касаемо Гарри, я решил, что крестник не будет против небольшой прогулки по горам, особенно если не злоупотреблять временем и вернуться в Хогвартс в положенный срок. Дай бог, и не заметит никто, соответственно, и расспрашивать парня не станут. Я отправил крестнику письмо, в котором назначил встречу на окраине деревни, и только после этого послал записку Саре.
Она явилась вечером в сопровождении Волчека, который был мрачен, как туча. Разумеется, я предвидел, что наш друг будет не в восторге от этой затеи и готовился «принять бой». Как оказалось, напрасно. То ли Хиддинг уже успела его обработать, то ли он считал ниже своего достоинства нас уговаривать. Во всяком случае, пока я озвучивал Саре состряпанный мною план, Волчек хранил молчание, даже не отпуская своих обычных язвительных реплик в адрес нашей, как он выражался, выдающейся глупости.
— Подождите хотя бы до утра, — вот и все, что он сказал за весь вечер.
Ночью я спал тревожно, то и дело просыпался, ощущая знакомое «миграционное» беспокойство. Уже под утро из коридора до меня донеслись тихие напряженные голоса. Не открывая глаз, я начал невольно вслушиваться в то, что они говорили, потому что почти сразу узнал отрывистую манеру Волчека и нервный шепот Сары. Говорили они тихо, так что слов было не разобрать, но некоторые интонации безусловно свидетельствовали, что мои друзья в очередной раз ссорятся. Ну, это предсказуемо. Решили не устраивать сцен при мне? С чего вдруг такая скрытность? Мысль скользнула и улетучилась: думать в пятом часу утра я был не способен. А потому снова начал дремать…
— Не ври мне, — голос Волчека вырывает меня из сонного оцепенения, в нем появляются гневные нотки. Сара шипит что-то ему в ответ, вероятно, принуждая говорить тише. Что же у них за тайны?
Волчек опять бормочет и я ловлю себя на мысли, что едва удерживаюсь, чтобы не подкрасться к двери и подслушать. Что за гнусность! Напряженность в коридоре меж тем нарастает. То Сара, то Волчек повышают громкость и тогда до меня долетают отдельные слова:
— … знаю, что не вернешься…
— … ничего не обещала…
— … зачем тогда…
— … уже все сказано…
В коридоре возня, стук шагов, а потом тихий, но резкий вздох.
— Остановись, — Сара уже не шепчет. В ее голосе звучит ледяное спокойствие. Настолько ледяное, что я могу предугадать: она в бешенстве.
— Не могу, — впервые слышу в голосе нашего друга такое бессилие и отчаяние. — Не бросай меня, я сдохну, если уйдешь.
— А ты не шантажируй меня, — жестко бросает она. — Это не более, чем блажь!
— Блажь?! — я вздрагиваю от «почти крика».
— Не более. Просто гордость твоя…
— Ты от моей гордости камня на камне не оставила, детка, — тон Волчека тоже становится жестким, угрожающим. — Посмотри, в кого ты меня превратила.
— Я? — возмущение, гнев. Голос Сары прерывается. Она добавляет уже тише: — Хорошо. Допустим. Тогда еще больше поводов…
— Боже, Сара, ну почему ты не можешь, как все? — Волчек перебивает ее жарким шепотом. — Почему нужно так все усложнять? Тебе что, было плохо? Ну, скажи, девочка. Разве я хоть раз обидел тебя?
— Не в этом дело, — в пылу спора они оба уже не замечают, что говорят в полный голос. Я испытываю неловкость и смущение и в то же время не нахожу в себе решимости выйти и прервать этот разговор, вслушиваясь с болезненным вниманием. Черт! Я
— А в чем, Сара? Ты выдумываешь всякий вздор. Как девчонка, ей-богу.
