Все это, к счастью, почти не касалось ни Гарри, ни меня. Все-таки профессор своей своевременной — простите меня, Минерва — смертью сослужил нам обоим неплохую службу. Сие выдающееся событие настолько поглотило все журналистские ресурсы, что нам с крестником достались лишь жалкие огрызки. Но мы не жаловались. Да что там! Я был готов хоть каждый день носить на могилу профессора цветы в благодарность за избавление от тучи хищных стервятников с перьями и камерами.
На радостях после сдачи СОВ, которые, кстати сказать, Гарри почти не провалил — спасибо вовремя спохватившейся Гермионе — я предложил отвезти детей куда-нибудь подальше от Англии с ее летними «то дождь, то пекло». Молли смотрела на меня, как на святого, хоть и пыталась возражать, мол, дорого, мол, она не может быть у меня в долгу и тому подобные бредни. Я ответил, что наши семейные капиталы только на это и годятся, а уж нам с Гарри на жизнь я как-нибудь заработаю. В конце концов миссис Уизли смирилась, что переспорить Сириуса Блэка, если он что-то вбил в свою дурную башку, ей не удастся и отпустила четверых из своих семи детей со мной и чуть не певшим от радости крестником. Гермиона своих родителей обработала сама, явившись на Гриммаулд-плейс нагруженная рекламными листовками маггловских тур-агенств. «Мама обожает Африку», — смущенно говорила девочка, вываливая всю эту макулатуру на стол.
После недолгих споров и лекции по географии «от мисс Грэйнджер» сошлись на Египте.
— Мы там были, — почти хором говорили моллины чумовые близнецы, перемигиваясь и подозрительно хитро кивая в сторону младшего брата, — там клево!
Очень скоро я понял, что протесты Молли имели основания. Я привез в мирную страну натуральную банду и чувствовал себя этаким ее предводителем. Дети, в основном с подачи неутомимых близнецов, вытворяли такое, что с трудом поддается описанию. По крайней мере, приличными словами.
— Как вы им такое позволяете? — слышал я по нескольку раз на дню.
— Я аморальный тип, — обычно отвечал я, доверительно склонившись к собеседнику. Многие верили.
А если серьезно, эта поездка имела для меня лично пользу чуть ли не большую, чем для Гарри, который, кстати сказать, почти избавился от приобретенной за последний год серьезности — даже мрачности — и снова стал «джеймсовым сыном». Это радовало. Я же сам с удивлением заметил, что страх перед новой реальностью отступил, жизнь обрела смысл и даже какую-то перспективу. Хотя… когда я задумывался о будущем?
Потом мы с Гарри гуляли на свадьбе. Уизли после моего реверанса в сторону их семьи буквально принудительно потребовали, чтобы я «непременно был». Как оказалось, на этом настаивала еще и невеста, вызывая подозрительное недоумение жениха.
— Она несколько раз спрашивала про тебя, — опять заговорщицки подмигивая, вещали Фред и Джордж, с которыми мы теперь часто виделись, ибо вступили в деловые финансовые отношения. Хитрецы задумали магазинчик открыть, а я их проспонсировал тайком от матери.
— Билли, по-моему, уже собирается идти разбираться, так что… точи меч, Блэк, — ржал Фред, вызывая недоуменные взгляды Гарри.
Я тоже усмехнулся.
— Вы бы еще сказали, кто эта невеста. А то я не в курсе.
— Ты не знаешь? — у обоих прохиндеев были невинно удивленные глаза. — О-о! Мадемуазель Делакур расстроится.
Я захохотал, потом, подражая близнецам, хитро подмигнул Гарри.
— Кажется, я знаю, что подарить молодоженам. Флер это оценит.
После летних приключений жизнь покатилась по привычному сценарию. Я работал, Гарри учился. На каникулах мы ругались. Обычно по мелочам, а пару раз — по-крупному. Один раз, когда Гарри заявил, что желает в авроры. Отговорить мне не удалось. Я плюнул и смирился. А второй раз, когда он сказал, что женится — не иначе как насмотревшись на молодую чету Уизли — сразу после выпускных экзаменов. Тут победил я, напоив крестника до зеленых соплей и живописуя все прелести холостяцкой жизни, коей он по скудоумию собирается себя лишить, едва оперившись.
На следующее утро мне было стыдно смотреть Гарри в глаза, но своего я добился: свадьбу отложили на неопределенный срок.
Итак, жизнь моя была безмятежна и наполнена смыслом, но с каждым годом я чувствовал, что этот смысл начинает куда-то ускользать. Дети взрослели и отдалялись от меня, работа при всей ее напряженности стала время от времени казаться рутинной, утратив новизну. Все чаще я стал замечать, что ищу, чем бы себя занять, и не нахожу.
А однажды ночью — как сейчас помню, зимой девяносто девятого, накануне сорокалетия — мне приснилась Хиддинг. Мы бегали с ней по каким-то чердакам, она прыгала с крыши, приземляясь, как кошка. Убегала, палила из пистолета. А я бежал за ней и никак не мог догнать. Зачем мне это было нужно, я так и не понял. Наконец, я загнал ее в тупик. Сара стояла и улыбалась своей змеиной улыбкой. А потом я ее убил. Авадой.
Проснулся я с отвратительным привкусом крови на губах — ударился о тумбочку у кровати, когда метался во сне.
