Я медленно бреду в сторону больницы Уиттингтона, где сегодня решается моя судьба. Вот и вход в больницу, но Эда пока что-то не видно. На улице ждать слишком холодно, и я, зябко кутаясь в пальто, иду с низко опущенной головой к дверям. И сразу попадаю из холода в приятное тепло. А затем замечаю Эда. Он стоит с курткой в руках возле витрины магазинчика при больнице и лениво изучает подборку журналов. Я с шумом ловлю ртом воздух и тихо радуюсь про себя, что в больничной суете никто не заметит столь бурного проявления эмоций. Эд выглядит чуть старше, чем во время нашей последней встречи, но все-таки потрясающе молодо. Волосы, ставшие чуть короче, по-прежнему сексуально падают на глаза. Одет он во все черное, словно пришел на похороны. В священном ужасе я смотрю на Эда долгим взглядом, а затем решительно направляюсь к нему. Мне необходимо почувствовать тепло его рук. Эд видит меня и, словно прочитав мои мысли, раскрывает объятия.
– Ты в порядке? – спрашивает он, и я молча киваю. – Тогда давай поскорее со всем этим покончим.
Взявшись за руки, мы направляемся к лифту. Я стою в кабине, вцепившись мертвой хваткой в Эда, все мое тело напряжено, в животе нервные спазмы. И вот лифт наконец останавливается на нужном нам пятом этаже. Эд нежно сжимает мою ладонь, и мы выходим.
Мы садимся на жесткие зеленые пластиковые стулья.
– Ты в порядке? – снова спрашивает Эд.
Я сдержанно киваю. В приемной еще три женщины: дама в тюрбане из шарфа в цветочек и две женщины, пришедшие вместе, судя по всему мать и дочь. Они практически не разговаривают, а лишь иногда шепотом обмениваются короткими репликами, которых мне с моего места не разобрать. Они держатся за руки так крепко, что побелели костяшки пальцев. Кто из них двоих ждет решения своей участи? Я сдержанно улыбаюсь им, они отвечают мне понимающей улыбкой. И мы, не сговариваясь, отворачиваемся. Если честно, мне отнюдь не легче оттого, что и другим приходится пройти через это испытание. И ощущение ужаса не становится менее острым.
Я машинально рассматриваю убранство приемной. Бледно-зеленые стены, плакаты, предлагающие помощь и советы профессиональных психологов; ряды зеленых стульев, привинченных к полу – можно подумать, кто-то захочет вынести стул, спрятав его под пальто! – на низких столиках кипы потрепанных старых журналов. Я снова и снова читаю текст на обложке: «Ее бросили, потому что она похудела». Интересно, что должна чувствовать женщина, решившаяся поведать о своих переживаниях всему миру? И поверит ли кто-нибудь моей истории, если я расскажу, что со мной происходит?
И тут я слышу свое имя. Эд ласково помогает мне подняться, мы проходим в кабинет хирурга, снова садимся. Женщина-врач смотрит на меня участливыми глазами, Эд держит меня за руку, а мое сердце громко колотится под ребрами и, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди, чтобы приземлиться на письменный стол доктора. Я пытаюсь вздохнуть, но у меня перехватывает дыхание, мой вздох похож, скорее, на всхлип, и Эд еще сильнее сжимает мою ладонь.
Я смотрю невидящими глазами на плакат на стене за спиной докторши. Забытые переживания воскресают в памяти, пока я сижу ни жива ни мертва, гадая, что скажет доктор. Пауза длится всего несколько секунд, но мне кажется, проходит целая вечность. Тишину заполняет лишь шум в ушах, такой оглушительный, что я зажимаю уши руками.
Но вот докторша начинает говорить. У нее мягкий голос, словно специально предназначенный для того, чтобы смягчить удар, который она может нанести своим пациентам. Должно быть, очень полезное качество, думаю я. Пока длилось обследование, она сообщала мне новости, которые я не желала слышать:
Я нервно кошусь на Эда. Он заглядывает мне в глаза и, нахмурившись, ждет моей реакции.
– Простите… Что вы сказали?
На лице докторши появляется теплая улыбка.
– У тебя все чисто, – мягко произносит она. – У тебя нет онкологии.
– Ох! – хрипло вскрикиваю я, выплескивая с этим коротким словом все накопившееся за долгие дни напряжение.
Я чувствую невыразимое облегчение. Затем я поворачиваюсь к Эду, он меня обнимает, и я захлебываюсь слезами. И я плачу не только от радости, что у меня нет рака, поскольку в глубине души и так это знала. Нет, я оплакиваю все то, что с тех пор потеряла, все то, из-за чего до этой самой секунды не позволяла себе рыдать.
