Только потом ведь не разожмешь рук, прирастешь навсегда.
Она совсем некстати вспомнила, как Ялов сказал ей однажды с блуждающей печальной улыбкой: «Тебе не нужно работать в Комитете, не нужно на следствии – вообще. Ты хорошая девочка. Просто очень хорошая девочка». Она тогда обиделась, затопала ногами в новеньких замшевых туфлях, выскочила на балкон, где он настиг ее и втиснул в простенок, чтобы не было видно ни из его собственного, ни из соседнего кабинета, прижал, раздавил, распял.
Она не могла сопротивляться.
Губы у него были твердые и холодные.
Исчезли засыпанный бетонной крошкой балкон, лысые тополя и гулкий колесный речитатив. Остались Нина и Ялов.
Потом она, разумеется, выломалась и выкрутилась, нырнула, раскрасневшаяся, в кабинет, плюхнулась в кресло перед компьютером – вовремя. Взвизгнула дверь, и перед ней возникла Элина.
– Где Ялов?
– Курит, – пролепетала Нина.
Ей казалось, что у нее горят губы. «Догадается».
Ялов шумно ввалился с балкона – затуманенный взгляд и ни грана табака в дыхании.
– Зайди ко мне, – голос Элины потрескивал, как счетчик радиации.
Накануне Ялов привез Нину к общежитию в первом часу ночи.
– Не представляю, что обо мне думает комендантша, – пошутила она, надевая беретик.
– Хочешь, я тебе справку напишу, что ты общепомка?
– Давай, – она с трудом проглотила «-те», все еще не научившись называть его на ты.
Ветер шумел в стыдливо скрюченных голых кленах. Фонари раскачивались на проводах, и оранжевые полосы бежали по его рукам, лежащим на руле.
Красивые руки, отстраненно подумала она.
Он опустил стекло. В салоне запахло огуречной апрельской сыростью.
Ни с кем до Ялова ей не бывало так неловко, так мучительно. Она с детства легко общалась, находила темы для разговора, смеялась и сочувственно кивала именно там, где требовалось. Идеальный собеседник, но не для него.
Неожиданно он наклонился, будто хотел сказать что-то ей на ухо. Нина повернулась к нему, и он быстро поцеловал ее в губы.
– До завтра, – сказал.
Пошатываясь, Нина вылезла из машины, проскользнула мимо дежурной за стеклянной перегородкой (недовольный кивок) и, поднявшись на пролет вверх, замерла у темного трехстворчатого окна. Машина Ялова все еще стояла в проезде. У Нины тряслись ноги. Ледяными пальцами она потрогала губы, точно такие же, как час, день, год назад.
Коридор показался ей бесконечным. Саяна спала, накрывшись с головой одеялом, и Нина, торопливо раздевшись, юркнула в сыроватую казенную постель.
Ялов ей не снился.
С начала практики она вообще не видела снов.
Закончился апрель. В начале мая было традиционное «усиление», и весь Комитет стоял на ушах. Ялов как будто забыл о ней, и иногда Нине начинало казаться, что те два апрельских торопливых поцелуя ей почудились.
Окна были распахнуты настежь, и вокзал со своими звуками и запахами будто бы вселился в маленький кабинет Ялова, потеснив его обитателей. Нина, стоя у маленького зеркала, приклеенного к дверце платяного шкафа, поправляла воротник черного джемпера.
Ялов поймал ее взгляд в зеркале:
– Я тебя подброшу до общаги.
Он часто говорил таким тоном, что сразу становилось ясно: отказать ему невозможно.
По дороге обсуждали какие-то пустяки. Встречный ветер пульсировал на коже.
Ялов остановил машину на набережной возле ледокола «Красин».
Над водой кружили чайки.
На горизонте торчали портовые краны, похожие на ноги кузнечиков.
– Удивительно питерское место, – сказал Ялов.
Они и сами объяснить не могли, что произошло дальше. Умолкли чайки. Погас в окнах город. Нина ощутила на груди под джемпером горячие ладони и, судорожно вздохнув, припала губами к его шее.
– Господи, Нина, – его голос сделался хриплым, – я так больше не могу.
Сидели у него в кухне, узкой и длинной, как шкаф. За синими стеклами ворочалась влажная майская ночь. Голая лампочка плыла в стекле над ржавой крышей дома напротив.
Нина, как в кино, в накинутой на плечи мужской рубашке, с влажными после душа волосами, потягивала из бутылки темное абхазское пойло. Ялов попытался отдать ей единственный целый стакан, но в Староуральске считалось, что пить из бутылки – круче. Сексуальнее. Парни, Нинка, от этого просто балдеют.
Теплая вата опьянения окутывала измятое тело.
Ялов курил в форточку. Пепельницей ему служила банка из-под рыбных консервов.
И он заговорил – монотонно, как автомат, сообщающий время по телефону «ноль-восемь». Потом все жарче и жарче, захлебываясь словами, теснившимися в горле. Нина почти ничего не запомнила: она не слушала, просто смотрела ему в яремную впадину, туда, где при измерении обхвата шеи должен смыкаться портновский метр – так учили на уроках технологии.
Кажется, что-то о мертвых детях. О телах одиноких стариков, превращающихся в мумии или мерзкую жидкость, от запаха которой нет никакого спасения.
