Из всего своего окружения она, пожалуй, только Ялову и прощала пьянство, может быть, наивно полагая, что сможет ему помочь.
– Я не терплю этого, – сказала ему прямо, когда в одну из ночей он приехал за ней к общежитию на такси, пьяный и гаденький.
Вместо ответа он уткнулся в ее плечо и резко, неестественно захохотал.
Голова водителя в зеленоватом зеркале заднего вида осуждающе качнулась.
– Леш, ты не понял? Я действительно ненавижу, когда люди пьют.
У него дома Нина снова завела разговор.
Ялов, по пояс голый, блестящий от пота, держал на весу над конфоркой турку с кофе.
– Я понял. Больше не повторится.
По одному его тону можно было догадаться, что он врет, как сивый мерин, но ей так хотелось обнять его, прижаться щекой к гладкой влажной спине…
Ялов залпом проглотил кофе (она удивлялась его умению пить сущий кипяток) и как будто сразу протрезвел. Взгляд его спрямился и успокоился.
– Извини меня, извини, – бесполезная, бессмысленная скороговорка. – Сварить тебе кофе?
Нина покачала головой. Ялов притянул ее к себе на колени, зашептал в волосы что-то горячее, нежное и бессмысленное. Прежде чем вмяться лицом в его плечо, она заметила батарею пустых бутылок под кухонным столом.
Он не прекратил, конечно. Напротив, словно бы, чем ближе они становились, тем яростнее и чаще он пил. Приезжал к общежитию, орал под окнами, тыча в пунцовое лицо разъяренной вахтерши красной корочкой. Нина поспешно одевалась, стараясь не встречаться глазами с Саяной, и выскакивала к нему. Ей казалось, что четыре этажа таращатся на нее во все окна.
– Прекрати, пожалуйста, пожалуйста!
Она отталкивала его руки, его губы, резко пахнущие табаком и спиртным. Он был небрит, и вокруг ее рта оставались красные пятна. Раздражение. Он вызывал раздражение.
– Я устала! – кричала ему в лицо под окнами какой-то пятиэтажки, и на над ними испуганно загорались окна.
Они ссорились возле трамвайного парка; на набережной у «Красина», на своем памятном месте; напротив здания Двенадцати коллегий; на Дворцовой площади. Дворы-колодцы ловили и множили их крики, а потом, в подворотне, он прижимал ее к стене, и трогал, и терзал ртом, и выпивал из нее все силы, и они жадно целовались – снова под чьими-то окнами, и мужик в застиранной майке вырастал из окна по пояс и орал им: «Еще потрахайтесь тут!», и Ялов показывал ему неприличный жест – не средним пальцем, по-американски, а по-русски щедро, всей рукой от кулака до локтя.
– Я люблю тебя, – хваталась Нина за последний аргумент, запирая веками подступавшие слезы, и он с размаху, каким-то заученным уже движением, падал лицом ей в колени.
В последний раз она ушла от него ранним утром. Ялов был безобразно пьян, его тошнило, он плакал обильными бессмысленными слезами и лежал на ковре, хватая мечущуюся Нину за руки, за ноги, за полы пальто. В квартире стоял страшный разгром.
Пустые бутылки перекатывались по дощатому полу, стоило кому-то заскочить на кухню.
Пепельница щетинилась окурками.
На плите засохла кофейная короста.
– Не удержал, – пояснил он.
Не удержал! Ее словно ударили. Он кофе не мог в турке удержать, куда ему…
– Так больше продолжаться не может, – заторопилась Нина, боясь споткнуться о Ялова и растерять свою решимость. – Все. Закончили.
– Нина, Ниночка, – шептал, подползая к ней, – я же брошу, милая моя, любимая. Я же люблю тебя!
Нина вздрогнула. Кажется, вот так, в такой форме, не обинуясь, без смешков и скрещенных в кармане пальцев, он сказал это впервые.
«Я, миленькая моя, больше не буду, я же люблю тебя, деточка».
Знаем, плавали.
Она, застегивая на ходу пальто, выскочила на вонючую лестничную клетку.
– Вернись! Вернись!
Голос был не его, животный какой-то, как из фильма про засевшего внутри человека демона.
Из окна в безвоздушную почти зимнюю темноту заорал другое:
– Сука! Я тебя закрою! Сука, вернись!
Нина бежала через Тучков и кричала. Крики вязли в тумане. Не доставали до берега. Ее берега.
По черной Неве плыли муаровые платки желтоватых новорожденных льдин. Васильевский погряз в тумане, словно и не было его никогда. Трамвай, покряхтывая, переползал мост, убегал от наступающего сырого молока.
…Потом приходил еще, топтался под окнами, орал. Нина накрывалась подушкой, матрасом с головой, загоняла в уши наушники – и все равно слышала. «Нина, Ниночка! Я же люблю тебя!» Саяна подсаживалась на край кровати, гладила по голове и плечам, бегала на кухню за водой.
Однажды Нина, бледная, заплаканная, спустилась к вахтерше. Та только рот успела раскрыть, трясясь от гнева, как Нина обрубила:
– Полицию вызывайте.
И вахтерша внезапно просветлела лицом, засуетилась и даже погладила ее украдкой по дрожащей руке.
– А вот вызову! Вызову! Чтоб знал! Чтоб знал!
Нина вышла на крыльцо. Ялов шагнул к ней, но она чародейским жестом вытянула вперед руку. Подойдет – утянет ее с собой на дно.
– Уходи, – сказала. – Уходи, пожалуйста, насовсем.
Хотела еще прибавить что-нибудь пафосное типа «я никогда тебя не любила», но поперхнулась и отступила назад, в каморку вахтерши, пропахшую растворимой лапшой и кофе, и там, забившись под огромный стол, заплакала страшно, безутешно.
