Ялов наполнил стакан, тут же о нем забыв, – смахнет со стола и ему станет неловко, подумала Нина. Он говорил и говорил, но давно уже думал о том, что разделяет их: о неделях, месяцах и годах, наполненных кровью и грязью, о скелетах, зарытых во влажную землю в лесу, где они никогда не будут найдены, о пыльных чердаках и подвалах, пахнущих крысиным пометом, о безутешных матерях и отцах, которые становятся стариками, когда их пригибает к земле страшной новостью, о взрослых и детях, о мужчинах и женщинах, что вышли на минутку и никогда больше не вернулись, об остывших ужинах и нагретых дыханием телефонных трубках, в которых безразличные, бесконечно усталые голоса сообщали страшные новости. Он снова ощущал запахи корвалола и валерьянки, вечных спутников неизбывного горя. Он вспоминал минуты, когда ему становилось не по себе, когда щипало в глазах и перехватывало горло, когда он поспешно выходил под выдуманным предлогом и никак не мог выбить сигарету из пачки, а потом, прислонясь лбом к холодному грязному стеклу очередной лестничной клетки, кусал пальцы, чтобы не кричать. Он, которого, казалось, уже ничем не проймешь.
Когда Ялов наконец выдохся и, случайно зацепившись взглядом за стакан, протянул к нему руку, Нина тоже выпила вина. Она успела снять с головы полотенце, и подсохшие волосы рассыпались по плечам. Ее лицо, остыв, стало мраморным, и только глаза лихорадочно блестели. Он и прежде видел ее такой в минуты глубочайшего сопереживания, которое, по его мнению, только вредило – и делу, и ей.
Красивая.
Отчаянно красивая.
Его Нина.
– Извини, – сипло проговорил он.
– Сколько тебе пришлось пережить.
Он вздрогнул. Нина подошла к нему вплотную, так, что он ощущал ее дыхание на лице. Она оказалась неожиданно высокой, почти одного роста с ним, и пахла детским шампунем, невесть каким образом оказавшимся у него в ванной.
Ему сделалось не по себе.
Она протянула руку – пальцы были в чернилах, как у школьницы – и коснулась его щеки.
Он усадил ее – довольно грубо – обратно и закурил.
Она сидела неподвижно, свернувшись в узел на табурете, липнущем к голой коже. Будто дощатый пол – это лава. Будто все вокруг них – лава.
Он с омерзением раздавил окурок в банке и уселся на пол, уткнув голову в ее колени.
Если Ялов вел допрос, Нина забывала о том, что должна была сделать она сама, только жадно ловила его слова, интонации, движения. Он казался ленивым, усталым, расслабленным, иногда спрашивал будто невпопад, но ответы ниточками тянулись за вопросами, распутывались, скользили легко, и в конце сам допрашиваемый понять не мог, как умудрился рассказать столько всего этому мальчику с усталым сторожким взглядом.
Однажды Ялов допрашивал парня по фамилии Журбин – молодого, веснушчатого, с простым глуповатым лицом. Парень проходил по триста девятнадцатой за то, что во время рейда в баре оскорбил полицейского.
– Так как ты его назвал? – Ялов поднял голову от клавиатуры.
Парень, покосившись на Нину, замялся:
– Тут девушка…
– Помощник следователя – существо бесполое, – отрезал Ялов.
Эта фраза стала потом их шуткой. Когда Нина, розовая и теплая, садилась на постели, прижав край простыни к груди, с прилипшими к голым плечам влажными волосами, он неловко шутил:
– Как оказалось, помощник следователя – не такое уж бесполое существо.
И она хохотала, уткнувшись затылком в ковер над изголовьем кровати, над шуткой, повторенной дважды, трижды, четырежды.
На тумбочке горел старый ночник – керамическое основание, похожее на цветочный горшок, с нелепым абажуром из гнутых пластиковых лепестков, притягивающих пыль, как магнит. В его мягком свете лицо Ялова казалось нежным, совсем мальчишеским.
– Обещай, что потом, когда ты полюбишь кого-нибудь другого, – совершенно спокойно сказал он, – будешь иногда вспоминать меня. И «существо бесполое». А, Вогулка?
Для него уже тогда существовало «потом», в котором они неизбежно не могли быть вместе.
Ночь зависла над городом летающей тарелкой, высосала все привычные звуки. Открой форточку – коснешься липкой плотной тишины.
Зажатый квадратом домов, как бортиками колыбели, спал детский сад. В его дворе почему-то не горели фонари, лишь в окне первого этажа перебегали беспокойные голубые блики – вахтер смотрел телевизор.
Вслед за Ниной на балкон вышел Ялов, обхватил ее неловко сзади, словно никого прежде не обнимал. Нина замечала за ним такие штуки и раньше, и ей это нравилось: хоть в чем-то она превзошла толпу безлицых женщин, бывших у него до нее.
– Ты не бросай меня только, пожалуйста, – умоляюще, с хрустом ломая внутри себя чугуевский стержень, попросила она.
Он промолчал.
Вахтер выключил телевизор. Город упал во тьму, утягивая их за собой.
О том, что Ялов много пил, Нина узнала вскоре после их знакомства. Она нутром чуяла в людях этот недуг. По понедельникам, если не было дежурств, он приходил выбритый, умытый, аккуратный – но что-то выдавало его. Не едва заметная дрожь в руках, не красноватые белки глаз, скорее беспричинная торопливая злость, с которой он покусывал окружающих.
