Погружаясь в сон, она чувствовала под головой не подушку, а твердую горячую руку Константина.
– Русалка, – сказал Константин, когда она, нагая и бесстыдная, выпрямилась перед ним в свете зеленоватой лампы.
Ее тогда кольнуло узнаванием. Словно все это уже было, словно она выпорхнула не из наполненной паром ванной, а из холодной душевой в летнем лагере.
Жизнь течет нелинейно.
Она закручивается.
Запараллеливается.
Путает векторы.
Как они помирились, Зоя толком и не помнила.
Неделю пряталась от него, «шкерилась», как говорила Яна. В столовку носа не казала, кафедру Новой истории обходила десятой дорогой.
Попалась глупо – зашла в магазин за хлебом, а там он. Погрустневший, небритый, с серо-бумажным лицом, взвешивал яблоки.
– Здравствуй.
Переигрывал, конечно, и Зоя почувствовала, но столько в этой смятой фигуре скопилось романтичной тоски, что ей стало его жалко.
Вышли вместе, вместе сощурились на внезапное петербургское солнце, вместе полезли за сигаретами.
– Может, зайдем ко мне? Поговорим. Пожалуйста, – глаза у него были карие, грустные.
Волоокий.
Квартира в доме Шишкина сияла чистотой.
– Я разобрался с этой шайтан-машиной. Будешь кофе?
– Буду.
Он засуетился, что-то нажал, покрутил, присоединил какую-то трубку.
Машина зашипела.
И были ладони на плечах и ладони на щеках, влажные волосы, прилипшие ко лбу, нежные, чуть неловкие движения, когда они вспоминали друг друга, и смелые, точные, когда вспомнили.
Кофе остыл.
Инцидент был исчерпан.
Константин водил Зою в Мариинский и в Большой зал филармонии, поил в буфете шампанским и чуть утрированно восторгался нарядами.
Зоя и без его бравурных подсказок знала, что хороша: ее пьянило ощущение собственной красоты и молодости, иллюзия женского всесилия. Поднимаясь по лестнице в театре, она косилась в зеркало, чтобы убедиться, что волосы лежат великолепно. Не идеально, нет. Великолепно, под стать ей. Она наслаждалась ощущением того, как платье облизывает ноги. Ей нравилась мускусная маслянистость взглядов, толчки локтями и синхронно повернутые головы. Она вышибала интеллигентский дух, взывая к животному, как бы глубоко оно ни залегало.
– Сука, – шелестели платья окружающих женщин, и она безбожно хохотала, откинув тяжелую, вечно чуть растрепанную голову.
В темноте зала Константин брал ее за руку. Меж вечно приоткрытых губ блестели крепкие, сплошные, как у Вронского, зубы.
Он провожал ее до квартиры. Целовал – через порог нельзя, плохая примета – всегда на лестнице.
Дверь закрывалась, не сразу отсекая звук его шагов.
Зоя сбрасывала пальто, иногда прямо на пол, и проходила в комнату, где, не зажигая света, прямо в платье садилась на колючий ковер возле дивана.
Накатывало похмелье – не физиологическое, а иное, более глубокое и болезненное. Чудилось, что на ней остались липкие отпечатки, голубиные нашлепки, чья-та сочная харкота.
В один из вечеров ей стало невмоготу, и она встала под душ прямо в платье.
Однажды Константин остановил ее в дверях:
– Погоди секунду. Ты идешь завтра на занятия? Хотел попросить тебя занести вот эту папочку Ершовой. Я обещал еще в пятницу, сегодня, как видишь, среда, а я буду на факультете только послезавтра. Будь добра.
– Хорошо.
Они поцеловались через порог.
Какие уж тут приметы?
Нонны Борисовны Ершовой, крупной и зычной, как валторна, на факультете побаивались. Ходили слухи, что принимает экзамены она очень строго, а с семинара может выгнать за один-единственный «треньк» телефона.
Зоя постучала в отдельный кабинетик на втором этаже, втайне надеясь, что Ершовой не окажется на месте и Яблонскому придется разбираться с ней самому.
– Войдите. А, это вы…
Ершова сидела за столом и медленно, одним пальцем, настукивала текст.
– Добрый день, Нонна Борисовна. Константин просил…
Не поднимая облитой лаком головы от клавиатуры, Ершова процедила:
– Евгеньевич.
– Извините, что? – не поняла Зоя.
– Константин Евгеньевич. Принимая вас на этом факультете, я полагала, что вы будете учиться, а не личную жизнь устраивать.
Зоя ощутила, что у нее леденеет лицо – как и всегда, когда она злилась.
«Молчи, – взмолилась она самой себе. – Перетерпи это. Только промолчи».
– Константин Евгеньевич просил передать документы, – она бесшумно, как перышко, опустила папку на столешницу.
– Вы знаете, что отобраны для поездки в Драйфлюссештадтский университет? Я была против вашей кандидатуры, но Константин Евгеньевич, – она ударила по отчеству голосом, как молоточком, – настоял. Сказал, что у вас чрезвычайно интересный доклад, посвященный…
– Джотто.
– Да, Джотто. Каждый куратор сам отбирает себе студентов, поэтому я ничего не могу с этим поделать. Но я попрошу вас вести себя достойно. То, что происходит между вами и доцентом Яблонским, – не мое дело.
«Так точно».
– …не мое дело. И требую впредь называть его в присутствии посторонних только Константином Евгеньевичем. Ведите себя достойно, Зоя.
– Я не заслуживаю этой отповеди.
– Да, – неожиданно согласилась Ершова. – Не заслуживаете. Вы хорошая, умная девушка, и мне вас очень-очень жаль.
