В Венецию приехали в разгар пенникеллы. Термометры показывали двадцать два, но город дышал тяжелым протухшим жаром. Вода в каналах, на фотографиях приятно-зеленая, на самом деле оказалась мутной и словно масляной, вызывающей омерзение. Воздух приставал к лицу, и если бы его можно было протереть салфеткой, как столик в кафе, Зоя бы так и сделала. Волосы напитались не то потом, не то влагой, облепили голову, и она тоскливо заныла вся сразу, ото лба к затылку.
В витринах мелькали маски и туристы; в какой-то момент она перестала их различать.
Константин первым делом потащил ее в Санта-Мария Глориоза деи Фрари смотреть «Вознесение» Тициана. Пока он переходил от стены к стене, рассматривал и фотографировал скульптуры, надгробия и алтари, Зоя села на скамейку и закрыла глаза. Под веками плясали разноцветные пятна.
В прохладе стало легче, она почти успокоилась. Здесь, в церкви, равномерный туристический гул, покашливание, смешки и щелканье затворов не раздражали, а словно настраивали на нужный лад. Отдохнув, она зашла в боковой неф, где ее и нашел Константин.
– Зоис, как тебе Ассунта?
– Хороша.
– Мне нравится больше нашего скучного Себастиана и толстушки Магдалины. Такая мощь! Она прекрасна. Смотри, какие цвета! Будто светится…
Он развернул яркий буклет и стал переводить ей с итальянского какие-то непонятно-восторженные фразы. Некоторые слова ставили его в тупик, и он бормотал смущенно: «Это термин… архитектурный… не помню такого… архитрав? Нет, не подходит…» Зоя осторожно отошла от него к первому ряду скамеек и, склонив голову к плечу, как делала всегда, когда присматривалась, ощупала взглядом картину.
Что-то с ней было не то.
С картиной, или с Зоей, или – скорее всего – с обеими.
Константин все еще читал – вслух, самому себе.
И тут Зою осенило.
Картина реставрировалась, и алтарь задрапировали тканью с напечатанным на ней изображением Ассунты.
Люди не замечали.
В половине пятого Зоя не выдержала:
– Давай присядем. Не могу больше, вымоталась.
– Нам чуть-чуть осталось. Зоис, давай еще в одну церквушку зайдем, там интересно, и пойдем в тенек есть джелато. Договорились?
Они всегда договаривались.
В узкой улочке Константин подтолкнул Зою к двери с полуобвалившимся живописным порталом.
Сюда? Сюда.
Внутри было свежо. В Венеции, видимо, дышат исключительно в церквях, потому что на улице это делать невозможно.
Первое, о чем подумала, – темно, ни одной свечи. Потолок («Символизирует днище корабля», – тут же пояснил Константин) давил входящих, как гигантская деревянная подошва.
– Тут есть картины Веронезе и обоих Тьеполо. Пойдем.
Он все время поторапливал Зою, обливал ее словами, датами, именами, как глазурью, залепляющей нос и рот. Хоть бы соломинки в ноздри позволил вставить, говорят, так делали, когда изготавливали прижизненные гипсовые маски….
Она улизнула в боковое помещение – капеллу, неф, сакристию? Ничего она не запомнила, голова, как дуршлаг. Глупая, глупая девка… Смотрительница, пожилая, дочерна загорелая мегера с усами над верхней губой, глядела неодобрительно, с подозрением, словно знала, что Константин ей никто, чужой муж, отец не ее ребенка.
Не думать.
Не думать.
Не ду…
Комнатка была маленькая, вся увешана картинами. Зоя подошла к случайной и определила: Христос. Крестные муки.
За этот день она видела десятки картин с изображением человеческой мýки.
Эта мýка поселилась у нее в голове, стучала оттуда молоточком наружу через лоб и виски.
Зачем она поехала сюда с ним? Пошла бы лучше гулять по городу с девицами из группы, мерить пошлые традиционные сарафаны, есть брецели, пить дункель из запотевших бокалов. Может быть, слазила бы в монастырь с непроизносимым названием.
Город любви, город романтики? Город муки и духоты, зацветшей воды и растаптывающих потолков…
Она нервно ходила от картины к картине, изредка вздрагивая от узнавания. Вот Вероника со своим платком, вот падение Иисуса, вот… У него – или как там положено, Него? – было лицо обычного человека. Никакой ренессансной выспренней красоты, высокой муки, недоступной смертному. Отчаявшийся человек, страдающий от жары и боли.
Сзади кто-то, искаженный злобой, замахивался розгами.
Лицо Иисуса, светлое и грустное, было обращено вверх, в голубых глазах – детская обида. «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?» – всплыло из памяти, возмущая придонный ил.
Нежное лицо. Доброе. Чистое. Такой Бог не может не простить.
У обычных мужчин в тридцать три не бывает таких лиц, вон хоть на Константина глянуть – отяжелел, подпух, потемнел. «Это в нем порок говорит», – с материнской интонацией съехидничал Зоин внутренний голос.
– Вот ты где, – Константин втиснулся между ней и Иисусом, заслонил. – Это Тьеполо-сын, Джандоменико. Неплох, но все же не отец. Пойдем Джамбаттисту покажу…
– Оставь меня, – словно выдохнула облачко пара, – здесь оставь ненадолго. Я догоню. Или лучше жди на улице.
– Зоис, нам бы еще…
