– Вы, Зоинька, потом поймете, что с высоты лет все смотрится иначе. Перестает быть острым, горячим, пластичным. Затвердевает – не вытащишь. Жизнь обрастает пошлостью, мещанством, глупостями, затупляется, как нож. И срез выходит неровный, с бахромой и раздавленными волокнами. Что это я… Совсем вас заморочил. Кофе! Скорее кофе!
И снова ничего не произошло. Они чинно сидели на старинных стульях с гнутыми спинками, похожими на пережаренные сушки. Стол разделял их, как Тристанов меч. На столе распластался огромный альбом Джотто, остро пахнущий типографской химией.
За пыльным стеклом падал снег – огромные пушистые хлопья.
– Взгляните, – говорил Яблонский, – «Оплакивание». Здесь нужно сосредоточить внимание вот на этом ангеле. Он – ангел. Он должен знать, что Иисус воскреснет, но какого отчаяния полна его фигура! Смертного отчаяния! Он испытывает почти физическую боль – он, бесплотный!
Яблонский вскочил со стула, пересек комнату и выдвинул ящичек старинного комода.
– Вот, – он положил на изображение увеличительное стекло. – Смотрите!
И они смотрели – по очереди. Зоя ощущала его дыхание на лице, когда он наклонялся. Переворачивая страницу, он задел ее волосы, и прядь зацепилась за браслет часов. Месяц назад она умерла бы от смущения, но не сейчас. Она освободилась, глядя ему в глаза, и он – он! – отвел взгляд.
Уходя, она знала, что вернется.
И не один раз.
Мама позвонила в двенадцать часов дня – посреди пары по искусству Византии. Зоя поняла: что-то случилось. Просто так она звонить не станет.
Мама кричала безумно и захлебчато – и захочешь, не поймешь. Кто-то умер? Отчим? Мамина мама, бабушка Галя? Не умер. Ушел. Отчим, Рома, ушел. Совсем.
Обратно в аудиторию Зоя не пошла. Неловко, да и не хочется. Надо, наверное, уйти совсем. Прогуляться немного вдоль Невы – это всегда в жилу, а потом домой. Под одеяло.
Рому она… любила? Нет, не так. Привязалась к нему за годы. Хороший мужик. Добрый. Про таких говорят – славный. Зоину жизнь задевал лишь по касательной, и за это она была ему благодарна. Как-то, проходя мимо школы, отчим увидел ее с сигаретой. Простоволосая, с синими от холода губами и мутной каплей на носу, она затягивалась какой-то ментоловой дрянью и шлюханисто выдувала дым вверх, а сама глазом косила: видит ли ее экзерсисы одиннадцатиклассник Валерка Петля. Петля стеклянно смотрел в стену.
Зоя щелчком отправила окурок в сугроб и выбила из пачки следующую сигарету. Тут-то возле нее и материализовался Рома.
– Зой, – он говорил тихо и мягко, – ты б шапку надела. Заболеешь.
Она опешила: он что, не видит сигарету? Или придуривается?
– У меня в детстве было воспаление этого… как его… тройничного нерва, так я неделю от боли плакал. С тех пор форсить перестал. Надела б ты шапку, а?
Зоя, наконец, пришла в себя и, демонстративно (зачем пристал с этой гребаной шапкой, да еще и при Петле?) закусив сигарету, стала хлопать себя по карманам в поисках зажигалки. Рома молча достал свою – копеечный желтый «крикет» – и дал ей прикурить. В секунду, когда пламя осветило его огромную плоскую ладонь с расплывчатым якорем на тыльной стороне, она простила его за то, что он не папа.
Наверное, потому что он и не пытался.
«Рома ушел», – выревела мама.
Если не грозился никогда, не уходил понарошку, чтобы удержали, значит, навсегда.
Тоска.
– Зоя?
Естественно, кого еще могло принести, когда она сидит в углу коридора с красными веками и пятнами туши по всему лицу.
Яблонского.
– Ничего, – ответила она невпопад.
Он заглянул сквозь стеклянную дверь в аудиторию и спросил удивленно:
– Вас что, Киссинджер выгнал?
От того, что он назвал доцента Кисина студенческим прозвищем, ей вдруг стало щекотно-смешно:
– Нет, что вы. Дома… неприятность. Так. Никто не умер.
– Вы во сколько сегодня заканчиваете?
– Если честно, я хотела уйти сейчас. После пары. Забрать вещи – и домой. Не до учебы сегодня. Ни о чем думать не могу. Только вот… а, отчим у меня ушел. Ну, в смысле, с мамой они разошлись.
Яблонский ободряюще похлопал ее по руке.
– Я закончил на сегодня, могу подбросить вас до дома. Вы в общежитии живете?
– Нет, снимаю. Недалеко от Благовещенского собора. По утрам колокола слышу, – зачем-то прибавила и смутилась.
– Колокола – это славно. Я буду ждать вас на проходной, хорошо?
Их видели все.
Все видели, как доцент Яблонский посадил в свою «хонду цивик» студентку Зою Чугуеву.
Он суетился, она была внешне спокойна. Только глаза чуть покраснели. Может, раздражение от мороза.
Садясь на пассажирское кресло, Зоя тряхнула головой, и с ее волос полетели снежинки.
Какой-то первокурсник, заглядевшись, чуть не налетел на колонну.
Яна, Мирра, Флавицкая и профессор Ершова – их видели все.
В квартире его матери все было так же, словно они ушли вместе неделю назад и он с тех пор сюда не возвращался. Даже чашка, из которой она пила в тот раз, стояла на столе одна-одинешенька. Немытая.
Странно, конечно, но девочки двадцати лет не придают значения таким вещам.
Яблонский сделал ей кофе. В холодильнике ничего не нашлось, и он предложил заказать пиццу. Зоя согласилась.
