Ксения завозилась, раздвигая диван в проходной комнате, вынула из шкафа яркое, в огромных ромашках, постельное белье. Эта суета угнетала Зою. Она не знала, благодарить ли ей сестру (господи, да какую там сестру, так, родственницу), помочь ли ей с тугим комком одеяла, никак не желавшим лезть в топку пододеяльника, или молча помыть тарелки на кухне.
– Полотенце дать? Хорошее, турецкое. У них махрушка мягкая, как бархат. Нет? Не будешь мыться? Как хочешь. Я тебе вот сюда, на стул положу. Футболку могу дать – свою, в Лизину не влезешь, у тебя грудь. По полу не дует? – И вдруг, без перехода: – Лиза-то у нас давно такая. Она хорошая. Институт педагогический окончила, но преподавать не берут. Да ей и самой нравится шить. Раньше, как за машинку сядет – не выгонишь, целыми днями стрекочет и стрекочет.
– Это у нее… с детства?
– Да какое там… от Светлова это. От отчима, – быстрый взгляд на выцветший образ Николая Чудотворца в углу. – Позволял он себе всякое. А я, дура, не замечала. Понимаешь?
Зоя понимала.
«А что, если она его действительно убила?» – ворохнулось внутри.
Под жилистыми руками Ксении вспухала подушка.
Да какая, господи, разница.
Зоя упала лицом в ромашковый ситчик, пахнущий стиральным порошком. Из снежной ночи навстречу ей вышла Ксения и сказала, едва шевеля запекшимися губами:
– Лучше здесь остановиться да переждать, авось буран утихнет да небо прояснится.
Кто-то тронул меня за плечо, я открыла глаза и тотчас закрыла: было еще темно и невозможно рано.
– Тихо, – сестра шепнула мне в самое ухо. – Лидунь, поможешь мне, а?
– Что случилось?
– Говори тише. Меня Коля Борисенок позвал на речку. Рыбачить. Но одна я идти не хочу. Пойдем с нами?
– Сейчас?
– Да.
– А что ты мне с вечера не сказала, что мы идем?
– При тете Клаве не хотелось. Так идешь ты или нет?
Я пошла.
Зое нельзя было отказать.
Не остывшая за ночь земля согревала ноги. Край неба с одной стороны налился красным. На его фоне домики казались вырезанными из черной бумаги.
– А Коля знает, что я иду с вами?
– Конечно, не знает.
– Так, может, он тебя одну звал?
– Он меня одну и звал. Но я не хочу, понимаешь?
– Почему?
– Он меня затронул вчера.
Я покраснела и замолчала наконец.
От изгороди отделилась тень и пошла на нас. Борисенок. Он чуть прихрамывал, я сразу его узнала.
– Это Лидка с тобой, что ли? – спросил он. – Зачем?
– Тетка Клава одну не отпустила, – не моргнув глазом, соврала Зоя.
– Добра. Пошли.
До речки шагали в молчании. Меня клонило в сон, и я споткнулась, едва не пропахав носом землю. Меня удержал Борисенок. Рука у него была цепкая, жесткая. Там, где он схватил меня, наверное, остался синяк – потом я про это напрочь забыла.
«Зачем она с ним пошла? Чем он ей нравится?»
Борисенок был городской, из Могилева, Зоин ровесник. Отец его, герой Гражданской войны, погиб несколько лет назад, и мать быстро вышла замуж за другого – кажется, военного. На лето она отправляла Борисенка к бабушке в Замошье, и он никак не мог ей этого простить.
Его неподвижное лицо, вечно сведенные к переносью брови и крупные волосатые руки пугали меня. Начитанный, умный, вежливый, он не был похож ни на одного из моих староуральских знакомых. Жила в нем какая-то неуемная внутренняя злость. Я не могла объяснить, как почувствовала это: при мне он ни разу не тронул ни человека, ни животное, не повысил голоса, не выругался грязно. И все же, что он ни делал, делалось со злобой: топором, вилами, тяпкой он махал, как оружием, и лицо его делалось мечтательным и страшным одновременно.
Река отливала молоком, как материна жемчужная нитка.
Зоя глухо хихикнула:
– Я порезалась осокой. Вот дурочка! – И добавила в пространство, будто бы ни к кому не обращаясь: – В темноте кровь черная – странно.
– Прогуляйся немного, – сказал мне Коля резко. – Мне бы поговорить с твоей сестрой.
Я посмотрела на Зою. В полусвете ее лицо казалось зеленоватым. Необъяснимая тревога, как птица, мазнула меня крылом по лицу.
– Сходи в лесок, – голос сестры звучал спокойно, – только ненадолго.
В леске оказалось неуютно: слабый утренний свет еще не успел напитать его, между деревьями застряли остатки ночного тумана, кудлатые кроны угрюмо перешептывались, корни хватали меня за щиколотки. Голоса Зои и Борисенка стихли.
Стихло все вокруг меня.
Я стояла посреди леса в абсолютной, пугающей тишине, готовая с визгом выскочить на берег к сестре.
…а потом пришел гул.
Я услышу его еще много-много раз, буду распознавать, бояться и убегать от него. Но тогда, в тот первый раз, я поняла только, что ему не место в этом теплом июньском утре, в колдовском полусонном лесу, в нежном, светлеющем летнем небе.
Не помню, как я оказалась на берегу.
Зоя и Борисенок, тоже не успевшие ничего понять, смотрели на меня – она с облегчением, он – с плохо скрываемым раздражением; я уставилась в небо.
Они вскоре показались – с крестами на крыльях.
И мы знали, точно знали, что так не должно быть.
