Презумпция вины полностью

Удивительно, но то, что происходило с нами, когда пришли они, я помню не слишком хорошо. Игорь Иванович, пожилой главврач госпиталя города Ч., говорил мне, что это нормально. Так, мол, мы защищаемся от всяких страшных вещей, иначе можно с ума сойти.

Я действительно едва не тронулась тогда.

Но это было уже потом, после всего.

Даже сейчас, потирая жатый пергаментный лоб, я легче вспоминаю незначительные детали, чем целые события. Моя мозаика не складывается, лопается свинцовый переплет, кусочки смальты брызжут в стороны.

Помню, например, белоглазого гада Бауэра, бросившего в колодец кошку за то, что надула ему на сапог.

Помню, как повесили молоденькую светловолосую «учителку».

Помню, что тетя Клава, разом постаревшая, притихшая, накручивала нам с Зоей на головы хустки на старушечий манер да мазала лица сажей.

Было, кажется, холодно.

Сколько-то жили в бане.

Я ходила полоскать на речку белье – свое и их, солдатское. От воды страшно сводило руки, выворачивало пальцы. От щелока слезали ногти. Раз я спросила у Зои: а что, если не вырастут совсем? Буду после войны ходить без ногтей. Зоя рассмеялась: победить бы, а там она согласна не только без ногтей, но и без пальцев ходить…

Накликала беду.

После их прихода мы, не сговариваясь, ходили парой. Если приходилось идти куда-то порознь, то одна знала, где будет другая. А потом все разом переменилось.

Зоя стала пропадать.

Она приносила чужие вещи и прятала их.

Приходили местные ребята, шептались о чем-то в сенях.

Тетя Клава хмурилась и сидела как на иголках.

Однажды поздним вечером, когда я уже засыпала, Зоя вбежала с улицы и, как была, в телогрейке и башмаках, кинулась в постель и накрылась одеялом. Тетя Клава, склонившаяся над шитьем, вздрогнула всем телом.

В сенях затопали.

Дверь распахнулась, ударившись о стену, вошли трое. Скрипела кожа; мелькнула белая повязка на рукаве Станкевича. Тетю Клаву сдернули со скамьи, выволокли в коридор. Рубашка, которую она чинила, расползлась по полу лужицей.

Я заморозила вдох.

Зоя не шевелилась.

Тетя Клава вернулась бледная, расхристанная. Подняла шитье и швырнула на стол.

– Зоша, – сказала, – за себя не боишься (она говорила «баишша»), так хоть Лиду пожалей.

Я многое забыла.

Не помню, когда нас выставили из дома в баню.

Не знаю, почему Зою не угнали на работы.

И всего того, что делала Зоя с товарищами, не припомню. О ее деяниях я читала в статьях, книгах и архивах. Раскапывала по крупицам, составляя житие. Думала, опубликую – и выдохну. Брошу крест, который норовит раздавить меня, как горьковского Цыганкá.

Не смогла.

Зоя вбежала в баню – помню.

Тети Клавы не было; я стирала белье «господ офицеров» – помню.

– Лидунь, поможешь мне, а? – спросила точь-в-точь как памятным июньским утром.

Сквозь полутьму зимнего дня она наклонилась ко мне – хорошенькая, румяная, косы сколоты на затылке, словно на танцы собралась.

– Послушай меня. Помнишь историю с листовками? – Я кивнула. – Поджог сельсовета? И еще… некоторые вещи. Это были мы. Я и… неважно. Нас много. Ты слышала про наших раненых в школе? С ними обращаются скотски, Лида, совершенно нечеловечески… Мне удалось достать кое-что, – она сунула руку за пазуху и достала сверток, – это перевязочные пакеты. Военные. Наши. Я должна их передать в школу, когда стемнеет. Со стороны клуба из стены вынуто нижнее бревно…. Это очень важно, понимаешь? – Я механически кивнула. – Когда я шла сюда, встретила Станкевича. Мне не нравится, что я в последние дни встречаю его слишком уж часто. В общем, я хотела тебя попросить вот о чем: я сейчас уйду ненадолго, а ты, когда пойдешь на речку полоскать, сунь сверток в белье и оставь его под двойной березой на развилке. Хорошо? Поняла где?

Я кивнула.

– Вот и умница, – Зоя потрепала меня по щеке, как ребенка, сунула сверток под лавку и, грохнув чем-то в предбаннике, убежала.

Убежала – и меня взяла злость.

Она скрывала от меня все, что делала.

Она ни разу не предложила мне поучаствовать в их делах.

Она считает меня годной только на то, чтобы донести бинты до березы?

У меня на глазах выступили злые слезы.

Хорошо же, – решила я, – ты увидишь, на что я способна.

Ты все увидишь.

Уходя на речку, я не взяла с собой сверток.

Вернусь, думала, и отнесу его к школе сама. И сама отдам нашим бойцам.

Я думала о себе, а не о Зое.

И за это поплатились мы обе.

О том, что поступаю неправильно, я впервые задумалась еще на речке.

Чернота полыньи дохнула мне в лицо.

Ледяной ветер стащил платок с головы.

Что-то надвигалось на меня, неизбежное и страшное.

Я не выполнила просьбу сестры. Я подвела ее.

Но ведь я не давала честного слова – это раз. И я сделаю все сама – это два.

Все сделаю.

Все успею.

Это я помню.

Помню, как поднималась от речки к селу, обхватив корзину с бельем окоченевшими руками.

Помню, как у той самой раздвоенной березы навстречу мне вывернулся Генка Ломака и прохрипел:

– Нельзя тебе в село.