Историю ему рассказывали в Царьграде, и смысл он понял. Ной – единственный человек, уцелевший после того, как христианский Бог смыл с лица земли всех грешников огромным дождём. Что ж, глядя на эту Гору, можно в полной мере поверить христианам, если где и до́лжно закончиться такому небывалому событию, то только в таком удивительном месте.
– Знаешь, – голос Саркиса вновь стал привычно-спокойным, утратив нарочито благоговейные ноты, – я до конца не понимаю, почему нам нельзя подниматься на вершину Масиса, но нутром чую, что это верно. На него хочется смотреть со стороны, а не топтать ногами.
Объяснение вполне устроило северянина, они тронули коней и вскоре уже летели галопом по цветущей долине. От быстрой езды потоки воздуха хлестали по лицу и заставляли глаза слезиться, но есть в молниеносной скачке что-то такое, что снимает усталость и наполняет грудь силой. Ингвар не думал ни о чём. Вернее, в его голове роилось великое множество мыслей, но юноша даже не пытался собрать их воедино и направить. Он просто наслаждался ветром, красками окружающего мира и глухим стуком копыт. Саркис держался в седле увереннее и вскоре начал отрываться от друга. Заметив это, северянин рассмеялся и с азартом пустил коня быстрее. Состязались они отнюдь не ради первенства, их гнало вперёд стремление как можно ярче и сильнее почувствовать миг, выпить его без остатка. Такие мгновения позволяют стряхнуть хотя бы на время весь груз житейских забот и увидеть мир в его первозданной красоте.
Так они внеслись на край высокого скалистого обрыва, едва успев придержать скакунов. На дне ущелья щебетал поток, это была река Храздан. Щадя после такой скачки коней, юноши двинулись вдоль берега шагом. Раскрасневшиеся и довольные, они долгое время ехали молча, пока Саркис не нарушил молчание:
– Вот теперь, наконец, я чувствую, что дома…
Ингвар не сказал ни слова, ему слишком хорошо сейчас молчалось, чтобы портить всё разговорами. Вскоре на пути молодых людей попался пологий спуск, и они, не сговариваясь, отправились к воде. Там, спешившись, они дали коням вволю напиться, а затем умылись сами.
– Спасибо, что согласился приехать к нам, – вновь первым заговорил Саркис.
– Ты меня благодаришь? Это я должен радоваться, что впустили!
– Пустяки! Но сдаётся мне, наш дом нуждался в твоём присутствии куда сильнее, чем на первый показаться могло…
– Почему?
– Думаю, скоро ты и сам заметишь… Отцу и матери давно пора встряхнуться. И ещё… чего бы обидного тебе не довелось услышать в ближайшие недели – не принимай близко к сердцу.
Ингвар совсем запутался:
– Объясни, – попросил он.
– Понимаешь, в войске люди видали многое и ко многим вещам относятся проще, чем здесь. Местные же все безусловно люди незлые, но некоторые вещи остаются за гранью их взгляда на мир.
– Ааа, кажется, я начинаю понимать, – северянин догадался, что дело кроется в висящем у него на шее молоточке Тора. – Твой отец перед выездом от царя заверил, что тут беспокоиться не о чём.
– В этом он точно прав! – рассмеялся Саркис. – Такие вещи никак не стоят твоего беспокойства! Я просто решил: лучше сказать тебе заранее, чтобы потом это не превратилось в неприятную неожиданность.
– Забудь, – махнул рукой Ингвар. – Я немного повидал мир, христиан, да и неприятностей тоже. Меня не удивишь – чего я только не слыхал о себе!
– Тем лучше! Однако нам пора ехать, а то опоздаем к ужину – тот ещё пир будет.
Юноши взяли коней под уздцы и повели их наверх, когда подъём закончился и можно было сесть в седло, Ингвар обернулся ещё раз к реке. Вода маняще перескакивала с камня на камень, под рубахой от крепкой жары выступил пот, и очень хотелось остаться тут выкупаться. Но пир так пир.
– А кто будет на пиру? – спросил он у Саркиса.
– Да кого только не будет, отец позовёт всех, хочет разом отмучиться.
На самом деле Ингвара интересовало, будут ли допущены на пир девушки, у Саркиса сестра – он должен был знать, но задать вопрос напрямую северянин не решился. Вот так вот спрашивать у человека, которого знаешь совсем недавно, о сестре – верный способ закончить эту едва начавшуюся дружбу.