– Я всегда мечтал побывать в краях подальше отсюда, но никогда в жизни толком не уезжал за пределы видимости Масиса…
– Многие сочли бы это счастьем!
Священник слегка наклонил голову, отдавая должное учтивости северянина, и ответил затем:
– Да, но если хочешь видеть новое, то приходится чем-то жертвовать… В ваших краях Христа славят по ромейскому обряду?
Ингвар смутился, священник говорил по-гречески, и он достаточно хорошо его понял, однако не вполне представлял, как следует отвечать на такой вопрос. Тут на помощь пришел Саркис:
– Наш северный друг не христианин, – просто и коротко пояснил он.
Вновь установилась тишина, вопрошавший казался обескураженным, видимо, он ещё никогда не сидел за одним столом с язычником. Когда дар речи вернулся к священнику, тот стёр со своего лица следы терзавших его внутренних противоречий и продолжил разговор.
– Значит, ты впервые делишь трапезу вместе с христианами?
– Отчего же? Нет, я довольно долго прожил в Константинополе и христиан видел немало.
– Ромеи не в счёт, – отмахнулся новый знакомый, – я говорил о настоящих христианах. Кстати, моё имя тер-Погос.
– А моё – Ингвар. Я не слыхал, чтобы христиане бывали настоящими и ненастоящими.
– Печально, но вот уже несколько сотен лет ромеи упорствуют в своём заблуждении во взглядах на природу нашего Господа Иисуса Христа. Меж нами нет единства, и мы не можем считать их веру истинной.
– Вот как… – протянул Ингвар. – Стало быть, ромеи веруют в другого Христа?
Тер-Погос рассмеялся:
– Ты язычник, твой бог – окровавленный меч, вряд ли ты сможешь понять что-то в этих материях.
Ингвар пожал плечами, а про себя подумал: «Может, оно и к лучшему». Дальше разговор скользнул в другое русло. Тер-Погос живо интересовался подробностями битвы с братьями Гнтуни, и северянин описал её во всех подробностях. Саркис дополнял его рассказ и не преминул отметить подвиги Ингвара, с его слов выходило, будто тот остановил атаку на лагерь чуть не в одиночку. Ингвар смущённо отнекивался, и, чтобы скрасить ложное, на его взгляд, впечатление, рассказал о подвиге Арама. Потом вспомнили и о Вараздате, священник был с ним знаком… Когда в разговоре всплыло имя Азата, тер-Погос выразил удивление, что юноши нет среди гостей, и многозначительно отметил, глядя на Саркиса, что многие ожидали его приезда. Саркис сказал лишь о делах юноши в царском войске и вновь переменил предмет беседы. Оказалось, что тер-Погос служит в святом Эчмиадзине и потому знает тер-Андраника и его семью очень давно. Его рассказ о красотах монастыря весьма впечатлил Ингвара, а после нескольких кубков вина тер-Погос заверил, что ожидает язычника в гости.
– Купола соборов под тенью Масиса! Особый дух! Особая благодать! Уверяю тебя, только увидишь – сам захочешь креститься…
В зале было весело, и каждый нашёл себе занятие и общение, однако священник и седовласый мирянин, сидевшие напротив юноши и его собеседников, смотрели на компанию осуждающе, в конце концов они с деланным возмущением вышли из-за стола. Ингвар заметил это, но Саркис сказал, хлопнув его по плечу:
– Я предупреждал тебя. Не обращай внимания.
В зале становилось душно, выпитое вино с непривычки ударило в голову, и Ингвар решил выйти на свежий воздух. Оставив священника и Саркиса вдвоём, он выскользнул из зала. Голова кружилась, а живот распирал неприятный груз переполненности. Как только он ступил за порог и вдохнул свежий вечерний воздух, самочувствие улучшилось. Этот безумно долгий день подходил к концу.
Чуть поодаль Ингвар заметил фигуру в плаще, человек сидел на ступенях и, казалось, не отрываясь, вглядывался в сумрак. Подойдя ближе, северянин узнал в нём певца. Сидящий почувствовал присутствие Ингвара и обернулся, прищурившись, он разглядывал пришельца, а затем обратился к нему на неизвестном языке. Варяг не понял ни слова, тогда певец заговорил на греческом:
– Я думал, ты из Франкии, и обратился к тебе на твоём языке, ты похож на одного из них. Но раз этот язык тебе не знаком, мне подумалось, может, подойдёт язык ромеев.
– Да, – кивнул северянин, – мне крупно повезло, что и здесь встречаются те, кто говорит на нём.
Ингвар к торжеству оделся на местный манер, но в нём без труда угадывался чужак. Певец продолжал с улыбкой разглядывать северянина и наконец заключил:
– Хоть ты и не из Франкии, тебя, кажется, забросило далековато от дома.
– Да, мой дом лежит далеко к северу отсюда. Греки называют те края Скифией, но им и не снилось, насколько дальше к северу живут мои сородичи.
– Я исходил пешком всю державу ромеев и земли к западу от неё, был даже в самом Риме. Думаю, мне встречались твои братья – купцы с весами в одной руке и с мечом в другой…
– Песня, которую ты пел в зале. Она поразительна… – прервал его Ингвар.
Певец снова улыбнулся:
– Спорить не стану. Я никогда не расстаюсь с циранапохом – частица дома со мной, ты-то уж должен понимать…
– Ты написал её в странствии?
Певец небрежным жестом указал на свои стоптанные сапоги и потёртый плащ. Словно говоря таким образом: «Я всегда в странствии», но вслух ответил: