Они скакали между душистыми садами и виноградниками, временами выезжая на отрезки сухой и белесой, как волосы северной детворы, травы. Через лёгкое чувство отдыха в голову Ингвара пробирались мысли-сомнения, и посыл их оставался прежним: «А должен ли я быть здесь?» События, случившиеся после встречи с Ашотом Еркатом, убедили северянина, что происходящее ему по нраву – долгожданное исполнение давних желаний. Однако только он разобрался с этим, на смену пришёл вопрос «А должен ли я таким желаниям следовать?» Ведь дом его далеко, и, возможно, его долг перед боевыми товарищами и павшим отцом – вернуться к своим, продолжить сражаться с ними рядом, рассказать им всё, что он узнал. Может ли он ставить себялюбивые желания выше помощи родичам? Такие мысли варяг подавлял, приводя множество разумных доводов: его одинокий топор ничего существенно не изменит, а значит, не грех сделать то, чего ему так хотелось самому, – остаться. В прошлом отец уже отнял у него похожую возможность, а Ингвар как послушный сын подчинился… В конце концов это его путь, а не других! Подобные мысли создавали пренеприятное чувство иголки, которая вонзается в кожу где-то под одеждой и которую никак не удаётся обнаружить. Устав мучить себя, Ингвар решил считать отсутствие сомнений в собственных желаниях уже большим достижением, дальше – глядишь, и от чувства вины удастся избавиться.
Когда они добрались до дома, солнце уже стало клониться к закату, хотя сумерки ещё не начались. У самых ворот им навстречу пронеслась гнедая кобыла, случай не самый обыденный для небольшой деревушки, и молодые люди обернулись, пытаясь разглядеть всадника. К их удивлению, это оказался не всадник, а всадница – Ануш, с которой они встречались утром.
– Это в порядке вещей? – спросил Ингвар с сомнением в голосе.
– Необычно, – пожал плечами Саркис. – Но в долине нынче безопасно, поэтому, наверное, и закрывают глаза, что она одна.
В доме священника царила суета. Тер-Андраник не любил гостей, но понимал: по случаю возвращения после столь долгого отсутствия устроить пир для ближайших соседей просто необходимо. Чтобы отсеять хотя бы часть гостей, он решил не откладывать дело и устроить всё сегодня же. Теперь перед домом дымились тониры, на заднем дворе резали скот и повсюду сновали мальчишки, помогающие с приготовлениями. Во всеобщей сумятице Ингвара с Саркисом никто не заметил; они отдали скакунов конюху и пошли в дом.
– Ну, теперь у нас даже есть немного времени, чтобы перевести дух, – сказал Саркис.
Ингвар поднялся к себе в комнату, умылся и проспал до ужина. Утренняя история повторилась вновь: его разбудили стуком в дверь и пригласили к трапезе. В большом зале за расставленными и устланными столами сидело множество гостей, во главе восседал тер-Андраник. Для замужних женщин и юных девушек столы были поставлены поодаль, как позднее узнал Ингвар, на пирах в чертогах наиболее обособленных горных родов женщин в зал могли и вовсе не пустить. Во дворе раздавали угощение остальным жителям деревни. Тер-Андраник, не забывая и о своих служебных делах, главным поводом для праздника сделал знаменательную победу царя над неверными вассалами. Люди, от которых не укрылось, что жизнь в долине за последние годы стала не в пример спокойнее (хотя случалось всякое), повод восприняли с воодушевлением – молодому царю доверяли, как всегда доверяют победителям.
Ингвара посадили ближе к голове стола, представив почётным гостем, участником той самой «знаменательной победы». Рядом по своему желанию сел и Саркис. Перед началом трапезы громогласно спели молитвы, на северянина стали посматривать с подозрением, заметив, что он не крестится. Впрочем, когда подали печёного поросёнка, о том быстро забыли. Поглощение беспрестанно подаваемых яств регулярно прерывалось поднятием кубков, Ингвар отродясь не любил тостов, но на пирах с сородичами они, по крайней мере, заканчивались. Здесь же говорили много и витиевато, а поскольку армянский варяга был далёк от совершенства, подобные перерывы в еде становились особенно утомительными. Коротая время, юноша рассматривал соседей. Напротив сидели несколько крепких мужчин, как он узнал, воинов дружины одного из местных нахарраров, рядом с ними безучастно пережёвывал мясо худой молчаливый юноша по имени Ваграм – сын наместника Амберда. Также в зале оказалось полно священников; некоторые – аж из самого Эчмиадзина, что оказались здесь проездом, но кроме них пригласили и настоятелей церквей из окрестных деревень. В крайней близости от себя Ингвар насчитал пятерых служителей христианского Бога, а один из них сидел прямо по правую руку от юноши. Саркис не давал окружающим скучать, а северянину попадать в неловкое положение. Сын священника беспрестанно поддерживал разговор с каждым из сидящих вокруг, шутил и иногда обращался к Ингвару, создавая ложную видимость вовлечённости последнего во всеобщую беседу.