Общение пирующих прервалось из-за неожиданного сумбура среди музыкантов. Вскоре выяснилось, что сумбур был вовсе не так уж и неожидан, просто среди играющих появился певец – молодой мужчина с сухим обветренным лицом. Он, выразительно размахивая руками, но не повышая голоса, ругался с музыкантами, кажется, предметом ссоры стал вопрос, кто же будет аккомпанировать его пению. В результате им пришлось смириться, что певец решил оставить только человека с небольшой дудочкой. Саркис, тоже с полуусмешкой наблюдавший за перепалкой, увидев исход событий, оживлённо сообщил Ингвару:
– Циранапох. Послушай, тебе должно понравиться.
Ингвар не понял, и Саркис продолжил:
– То, на чём он будет сейчас играть, называется циранапох. Тот, кто никогда не слышал, как поет одинокий циранапох, считай, что и жил зря.
Затем он взял с блюда небольшой жёлто-рыжий плод, разломил надвое и протянул его северянину.
– Съешь.
Ингвар повиновался, плод был мягким и сладким, буквально таял на языке, лёгкие оттенки кислого приятно освежали.
– Вкусно, – подытожил он.
– Ещё бы, – ответил Саркис. – Это называется циран, и нигде, кроме наших краёв, ты его не найдёшь, а если и найдёшь, то вкус никогда не сравнится с нашим. Но лучше, чем есть его, это видеть весной цветы его дерева. Ты сочтёшь мои слова чересчур высокопарными, но как плоды цирана освежают язык, так его цветы освежают душу и наполняют её бодростью.
Ингвар восхищённо покачал головой:
– Воистину – это повод задержаться здесь до весны!
– Но есть ещё кое-что получше и его плодов, и цветов…
– Что же? Клянусь, если ты затянешь с ответом, то мне придётся ломиться за ним к твоему отцу.
Они посмотрели на тер-Андраника. Роль хозяина священник исполнял через силу, но справлялся неплохо. «Так ему и надо», – шепнул себе под нос Саркис, и юноши рассмеялись. Затем Саркис продолжил:
– Сейчас ты узнаешь душу этого дерева. Эти трубки делают из стволов цирана, и мелодии, которые они поют в умелых руках, прекраснее вкуса плодов и вида цветов. Слушай!
Музыкант заиграл. Сначала мелодия лилась однотонно, словно натянутая струна, потом резко заиграла переливами, струна превратилась в струйку дыма, завитками тянущуюся вверх и рассеивающуюся в вышине, выше потолка, ночных звёзд и иссиня-чёрного южного неба. Вдруг звучание снова поменялось, и дым сменился свежестью раннего утра, когда рассвет вот-вот настанет и роса уже холодит босые ступни. Ингвар увидел всё это настолько явственно, как будто мелодия чудодейственной силой вытащила его за пределы душных стен, подальше от шума пирующих. Звук циранапоха проникал в самое сердце, юноша даже не подозревал, что слова Саркиса будут настолько правдивы. Ингвар заворожённо следил за музыкантом, который мерно раскачивался в такт музыке, надутые щёки и закрытые глаза превращали его в магическую фигуру, проводника в мир теней и образов, своей яркостью превосходящих окружающую реальность. Затем вступил голос певца, высокий, чистый и насыщенный – прежде северянин слышал много певцов, но этот не был похож ни на одного из них. Нет, дело не в том, что он пел лучше или хуже, просто его голос и манера пения были совершенно иными, чем у северян или же у ромеев. Протяжный голос певца сливался с голосом инструмента, и песня эта навсегда осталась одновременно незаживающей раной и цветущим садом в сердце Ингвара. Он понимал лишь отдельные слова: о снегах на вершинах гор, зеленеющих кронах деревьев, одиноких пастухах со стадами в предгорьях. Песня была совсем иной, но для Ингвара она почему-то стала продолжением песни, слышанной в детстве от матери, песни, которую он, не помня себя, пел во время последнего сражения…
Когда музыка смолкла, возвращение в настоящий мир стало подобно падению с лошади. Речь людей вокруг казалась каркающей и царапала слух. Ингвар сидел как человек, которого только что разбудили, но всем своим существом пребывающий в прекрасном сне. Потом пелись и другие песни, исполнили даже одну совсем свежую о победе царя Ашота в Гугарке, но такой прекрасной, как первая, больше не звучало. Саркис с улыбкой смотрел на Ингвара, он радовался, что его друг оказался достоин, верно понял и почувствовал необъяснимое…
Он не был единственным, кто следил за Ингваром. Из дальнего конца зала за откликом северянина следили умные карие глаза. Вынырнув из музыкального потока, юноша встретил этот женский взгляд, совсем не такой, как у той, из харчевни… В нём не было никакой игры и пустого любопытства, это был удивлённый и даже немного восхищённый взгляд. Ингвар не знал, за что он получил такую награду. «Не каждому дано услышать душу цирана и почувствовать её», – произнёс сидящий рядом Саркис, но варяг не связал эти слова с увиденным им во взгляде Ануш. Позже он искал её глаза вновь, но более она не посмотрела в его сторону ни разу. Тогда северянин решил, что ему просто показалось, в конце концов, знатоком женских взглядов он не был.
Из задумчивого оцепенения его вывел вопрос сидящего рядом священника:
– Твоя родина лежит севернее Константинополя?
– Намного севернее, – улыбнулся Ингвар.