Она налила воды в раковину и сердито плеснула себе водой в лицо. Странно, подумала она, завязывая волосы на затылке и нанося на щеки холодный крем, что я не сказала Тори, как я нервничаю. Розе показалось это актом измены. Но ни Джеку, ни своей закадычной подруге она не могла сказать, в каком смятении пребывали ее мысли. О родителях она вообще не решалась и думать – несколько раз во время плавания она засыпала в слезах при одной лишь мысли о том, какими несчастными они чувствуют себя после ее отъезда. Ей было невыносимо больно вспоминать самые обычные вещи, связанные с Парк-Хаусом, – например, как хорошо бы сыграть в шахматы с папочкой, и она принесла бы ему чашку чая и кусок лимонного пирога, или что чувствует теперь Коппер, когда она больше не приходит к нему и не угощает яблоками и морковкой. Конечно, его кормят, но никто не знает то место на его челюсти, где его нужно почесать; ей было неловко сказать об этом родителям, она боялась, что ее сочтут ребенком.
Она расчесала щеткой волосы. Пора ли помыть сегодня голову? Сейчас они плыли в середине Индийского океана; все говорили, что воздух здесь гораздо более свежий и полезный, но к полудню обливались потом.
Даже Тори, снова задумавшаяся о том, что не стоит торопиться и отдавать свою жизнь в руки человеку, которого едва знаешь, теперь решила подружиться с Вивой и помочь мальчишке из соседней каюты.
В это утро Тори направилась туда со своим граммофоном и стопкой пластинок на 78 оборотов, и вскоре Роза услыхала приглушенную мелодию песни «Голубые небеса»[41] и три поющих голоса: «Ничего, кроме голубого неба…».
Настроение мальчишки, по словам Тори и Вивы, было все еще неустойчивым, но Тори обнаружила у него страсть к джазу и кино, и в минуты его просветления болтала с ним как давняя подруга.
Тори сообщила ей, что накануне вечером она побеседовала с ним по душам. Гай даже с сожалением сказал ей, что воровал в школе вещи у мальчишек. По его словам, он делал это, потому что они возвращались в пансион с кексами и булочками, которыми делились со всеми. Ему тоже хотелось делиться. Еще, по его словам, когда он жил во время каникул у родственников, они обращались с ним грубо, потому что он приезжал с пустыми руками.
Розу не тронула запутанная логика этой истории. В самом деле, когда она думала о мальчишке, ее сомнения оживали. Пускай ее называют эгоисткой, но ей не хотелось сойти на берег вместе с этим странноватым ребенком в ужасном пальто. Он тут же начнет курить, хмуриться и вилять бедрами. Что подумает обо всем этом Джек?
Сама она думала, что мальчишку надо немедленно отдать доктору Маккензи, и сказала об этом, когда они за джином с содовой обсуждали это с Фрэнком. Но Тори, которая прежде говорила о Гае с таким пренебрежением, рассердила Розу, переметнувшись в лагерь сочувствующих. Тори сказала, что они должны образовать вокруг него круг безопасности, пока через несколько дней не передадут его родителям.
Впрочем, их шанс был упущен: партия недоброкачественных устриц привела в лазарет трех пассажиров. Свободных мест там больше не было.
Роза закрыла глаза и прислонилась головой к стене каюты. Из соседней каюты зазвучала новая музыка – индийская
Милая Тори, внезапно подумала Роза, с ее любимым граммофоном, ее музыкой и жаждой жизни. Так очевидно, что она насмерть влюбилась во Фрэнка. Эти васильковые глаза ничего не могли утаить.
Мысль о том, что у Тори теперь появились секреты от нее, наполнила ее печалью, но вместе с тем пришло и облегчение, что теперь ей не придется обсуждать его. Фрэнк был интересный парень, очень привлекательный, но совершенно Тори не подходил. Во-первых, он доктор, а миссис Сауэрби сочтет его недостаточно хорошим для дочери. Кроме того, как подозревала Роза, он слишком легкомысленно относился к жизни, ему не хватало солидности. Как и многим другим мужчинам после войны; во всяком случае, по словам матери.
Прошлым вечером за ужином, когда она спросила Фрэнка о его планах, он ответил, что поедет на север и поможет своему старому университетскому профессору исследовать в Лахоре какую-то ужасную болезнь; но еще он собирался путешествовать. Он сказал, что его жизнь – «работа ради прогресса»; звучит замечательно, но…
Потом он повернулся к Виве, в которую был явно влюблен, и сказал: «А ты как думаешь, чем я должен заниматься?» – и она ответила довольно холодно: «Почему ты меня спрашивашь?» – и отвернулась. Это было странно, ведь они проводили вместе все больше и больше времени, и тут вдруг такой ответ. Но Вива темная лошадка, ясное дело, и хотя самой Розе это не нравилось, но, пожалуй, права мама Тори, когда советовала дочери «всегда держать мужчин чуточку голодными». Бедная Тори, которая прыгала возле них, словно голодный щенок, по-видимому, снова будет страдать из-за разбитого сердца.
