– Он не погиб в Ипре, – сказал он еле слышно. – Просто мне так легче говорить всем. Он вернулся домой инвалидом, с травмами горла и трахеи. Он написал мне на листке бумаги, что ему хочется, чтобы я оставался с ним до конца. Он просил меня говорить с ним, мы пожали друг другу руки, и я стал болтать.
– О чем? – Вива почувствовала, как натянулись ее нервы от избытка эмоций.
– Ой, не знаю, – его голос был где-то далеко, – о разной чепухе: о семейных матчах в крикет в Салкомбе, куда мы ездили на летние каникулы, о наших походах в Нью-Форест, о том, как мы ели эклские слойки в Лайонс-Корнер-Хаусе, как ездили в Национальную галерею, где впервые увидели Тернера, о семейных обедах, ну, обычные вещи. Ему было тяжело – он что-то мне шептал, а потом я говорил ему то, что помнил.
По словам Фрэнка, это были самые странные пять ночей в его жизни и самые печальные. Когда все было позади, он почувствовал такое огромное облегчение, что украл из кладовой шоколадный кекс, слопал его в одиночку, и потом ему стало страшно стыдно. Но все равно ему было легче оттого, что его брату не придется жить с такими ужасными травмами.
Вива долго молчала после этих откровений – а что она могла сказать? Вдруг он заплачет при ней?
– Поэтому вы стали доктором? – сказала она наконец.
– Пожалуй, да, – ответил он, вставая. – Мне было восемнадцать – возраст, когда легко поддаешься эмоциям. Чарльз был старше меня на десять лет.
Он повернулся к Гаю и поправил его одеяло.
– Я беспокоюсь об этом мальчишке, – сказал он отрывисто, – и насчет времени, которое вам приходится здесь сидеть с ним. Это странно и совершенно не входит в круг ваших обязанностей.
Она молча глядела на него, понимая, что из нее получилась плохая собеседница.
– Нет, все не так страшно, – сказала она. – Но что еще мы можем сделать?
– Это сложно, но я считаю, что нам пора объяснить ситуацию Розе и Тори, хотя бы ради их же безопасности. Вероятно, они удивляются, где вы пропадаете.
– Вообще-то, я объяснила им свое отсутствие, сказав, что у Гая разболелся желудок.
Она не сказала ему всего – когда она сообщила об этом Тори, у той была очень странная реакция.
– Ой, не трудитесь ничего придумывать, – сказала Тори и смерила ее ледяным взглядом. – Я знала это с самого начала. – Повернулась и пошла прочь.
Доктор Маккензи обещал прийти через полчаса. Вива села и стала его ждать.
В каюте Гая читать было невозможно, потому что он любил спать с зашторенными иллюминаторами. О том, чтобы писать что-либо, пока не могло быть и речи, поэтому в те минуты она могла лишь пассивно сидеть, снедаемая беспокойством о нем и о себе. Все казалось ей шатким, нестабильным.
Но тут сквозь тучи пробился луч света. Когда она пошла в ванную, чтобы умыть лицо, за стенкой внезапно послышалось его пение. Это была песня, которую когда-то пела ее собственная
Она высунулась за дверь. Но ворох из простыней и одеяла снова умолк.
«
– Они что, все поют одинаковые песни? – Он открыл заплывший глаз.
– Наверно, – ответила она. – Моя айя рассказывала мне много сказок, которые начинались так: «
– Если хотите, можете рассказать мне сказку. – Его голос звучал мягче, немного по-детски.
Ее мозг лихорадочно заработал, но ничего не вспомнил.
– Расскажите мне про вашу школу.
– Хм-м, ну,
Горка на постели опять зашевелилась; и Вива снова услышала довольное сопение.
– Ну, это был монастырский пансионат в Северном Уэльсе. Мне было семь лет. Мама, сестра и я приплыли из Индии на пароходе и поселились в Лондоне, в маленьком отеле рядом с «Ватерлоо-стейшн». Там на нас с Джози надели серые костюмчики, голубые блузки и галстуки… Вам скучно, Гай?
– Нет-нет, продолжайте. – Он нетерпеливо заерзал.
– Мама уже видела нашу школу, а мы – нет. Помню, как мы шли по берегу, усыпанному галькой, я подняла голову и увидела на краю утеса высокое, серое, зловещее здание. Мама плакала. Мне захотелось ее успокоить, и я сказала: «Не беспокойся, мамочка, ведь мы будем жить не здесь». Тогда она ответила, что это и есть наша школа.
– Вас там били? – Его лицо высунулось из-под одеяла. Губы сложились в трубочку. – Там тоже было ужасно?
