Так ведь не целуются, думаю я, когда хотят провести с кем-то всего одну ночь. Или нет?
Тело переполняет дикая смесь эмоций. Я хочу пробраться руками ему под одежду, хочу почувствовать его голую кожу, на мне, подо мной, во мне. Меня одновременно тянет камнем вниз и поднимает в невесомость, все чувства удерживают меня здесь и сейчас, и вместе с тем я будто теряюсь во сне. Я хочу целовать его со всей нежностью, которую только могу ему подарить, и в то же время кусать, пока не потечет кровь.
Не думаю, что когда-то так…
Черт. Возьми.
Так не пойдет. Нам нужно остановиться.
Седрик прерывает поцелуй, его рука лежит на моей щеке, взгляд тонет в моем.
Я прочищаю горло.
– Паб… наверно, не всю ночь работает.
Я вообще не хочу в этот дурацкий паб. Тело кричит, что мы должны пойти ко мне, или к нему домой, или в отель по ту сторону доков, да куда угодно. Но это плохая идея. Я чувствую слишком много, слишком глубоко. Если сейчас потеряю голову, то ввяжусь в самую ужасную любовную драму, в какую не попадала с тех пор, как Финн Мартианс в тринадцать лет перед всем классом прочел и порвал первое и последнее любовное письмо, которое я когда-либо писала.
– Да, – говорит Седрик, и от того, как хрипло звучит его голос, мне тут же опять хочется его поцеловать. – Нет. Не всю. Пошли. Тут недалеко.
Я вкладываю свою ладонь в его, а он быстро целует меня в волосы, и мы отходим от решетки.
Дорожка, никуда не сворачивая, ведет нас вдоль набережной. С одного из бортов в яхтенной гавани до нас доносятся легкий трек Дэвида Гетты, непринужденный смех и запах травки.
Паб находится прямо на берегу. Помимо причала, у которого покачивается небольшая моторная лодка, здесь есть терраса, где, впрочем, в такой час уже никто не сидит. Когда мы переступаем порог, навстречу нам устремляется поток рок-музыки, и симпатичный молодой человек с футляром от гитары за спиной выходит, придержав нам дверь. У него темные волосы и серые, почти серебряные глаза.
– Хорошего вечера, отличное место, – произносит он с сильным ирландским акцентом.
Дождавшись, когда закроется дверь, Седрик проводит рукой по волосам.
– Боюсь, это была живая музыка, которую я тебе обещал.
– Эй, опоздавшие гости, – зовет нас бармен, в то время как я оглядываюсь в зале и, как и в любом заведении, где оказываюсь в первый раз, обязательно проверяю, нет ли здесь людей, способных доставить мне неприятности. Ни один из посетителей не вызывает желания сесть подальше от него. Меня саму раздражает мой «расистский радар», но без него нельзя. Сегодня он сигнализирует: «Все чисто».
В интерьере преобладает дерево. На полу лежит несколько выцветших ковриков. Столы сделаны из бочек или выглядят так, словно их сколотили из сохранившихся досок старых кораблей, а вдоль стен стоят дырявые гребные лодки, которые с помощью подушек превратили в удобные диванчики. Они, естественно, все заняты, свободна только пара-тройка высоких столов – бывших бочонков с ромом. В задней части паба за ограждением в стиле релинга[31] оборудована сцена с роялем, колонками и стойками для микрофонов.
– Добро пожаловать к «Штертебеккеру»[32], – объявляет парень, который раньше стоял за барной стойкой, а теперь с широкой улыбкой протягивает мне руку. Лет двадцати с небольшим, не особенно высокий, ни очень худой, ни толстый, а цвет волос попадает в безымянный промежуток между темным блондом и рыжим. Несмотря на яркие татуировки на руках, серебряные колечки в левом ухе и одно в правой брови, он один из тех людей, что кажутся практически незаметными… пока с кем-то не заговорят. Поскольку у него слегка хриплый и такой мелодичный голос, что у вас возникает неожиданное желание попросить его зачитать вслух барное меню.
– Я Сойер. Сюда приходят пираты и люди, которых не пускают в яхт-клуб. А что здесь делаешь конкретно
– Я Билли и не имею ни малейшего понятия, – отвечаю я, с восхищением разглядывая бесчисленные почтовые открытки, развешанные на стене за баром между полками с джином и виски. Их тут несколько сотен, со всех мыслимых точек мира.
К счастью, Сойер не ожидает остроумного ответа, он поворачивается к Седрику и окидывает того критическим взглядом.
– Ага, ты и птичку с собой принесла, – вот и все, что он говорит – причем говорит мне. Потом заключает Седрика в краткое грубоватое объятие, которому не хватает до дружеского жеста совсем немного, но это «немного» играет решающую роль.
– На самом деле, – отвечает Седрик, – мы хотели послушать ирландца, о котором ты бредил в
Сойер бросает взгляд на часы над баром. Они выглядят так, будто он украл их на каком-нибудь жутко старом вокзале.
– Кьер начал в семь, сейчас одиннадцать. Ирландцы – ребята выносливые, но сколько же бедняге петь? Он должен был запрыгнуть в лодку прямо у вас на глазах. Ему ведь теперь грести обратно в Дублин. – Я приподнимаю брови, и Сойер усмехается. – Просто пошутил. Он собирался еще немного погулять со своей девушкой по Ливерпулю. Где хотите сесть?
