Причина остаться полностью

Седрик кажется каким-то отсутствующим. Не моргая, смотрит на золотые буквы названия на черном лаке, как будто там стоят ноты, которые ему нужно сыграть. Но, как и Сойер, он играет по памяти – и где бы он ни витал в мыслях, его музыка идеальна и звучит энергичней там, где надламывается голос Сойера.

Что у тебя на уме? – невольно задаюсь вопросом я. О ком ты думаешь, играя эту грустную и в то же время гневную песню? Кого обвиняешь в глубине души? Я еще присутствую в твоем сознании или давно ушла и заменена другим человеком, с которым ты тоже изображаешь близость? На одну ночь?

– Кроме всех наших бед, ты одно упускаешь: проблема теперь ты, а не я, ты же знаешь?

Песня подходит к концу, и, невзирая на громогласные аплодисменты публики, требующей продолжения, Седрик спрыгивает со сцены и шагает прямиком к бару, заходит за стойку и наливает себе там стакан воды. Он выпивает его, как будто залпом опустошает бокал с алкоголем. Потом, сопровождаемый любопытными взглядами, идет обратно к нашей лодке и опускается на подушки, где переводит дыхание. Сойера он больше не удостаивает и взглядом.

– Красиво, – осторожно, как вопрос, говорю я и наблюдаю странную смесь удовлетворения, неловкости и скрытой злости, которую он излучает. – Ты хорошо играешь. Любишь играть?

– Не перед людьми. Нет.

Ранила, убила.

– Боязнь сцены?

– Нет. Но кому понравится обнажаться догола перед незнакомцами, позволять им рассматривать тебя всего, до последнего шрама на коже, и оценивать?

И как ему только это удается? Спокойным, небрежным тоном Седрик лишает меня дара речи. Четвертьулыбка, большего ему не требуется.

– Рад, что тебе понравилось. И нет, на самом деле я люблю играть.

Я жду «но», однако оно не звучит. Вместо этого он спрашивает меня:

– Хочешь посидеть подольше?

Мы ведь только пришли, и у меня еще наполовину полный стакан. Но та песня кардинально изменила что-то между Седриком и Сойером. То, что прежде слабо тлело, теперь открыто горит. Седрик больше не чувствует себя комфортно, я замечаю некоторую нервозность, которая действительно не имеет никакого отношения к боязни сцены и ко мне. До сих пор они с Сойером казались почти друзьями, немного диковатыми, но… близкими. Сейчас же между ними возникло что-то… Что-то связанное с пропитанным болью упреком в песне.

– О чем задумалась? – произносит Седрик.

Почувствовав себя застигнутой врасплох, я просто выкладываю начистоту:

– Спрашиваю себя, что это за песня и что она с вами сделала.

Седрик удивленно улыбается, глядя на меня.

– Я уже говорил, что мне нравится твое восприятие? – Он ненадолго замолкает, после чего продолжает: – «Нравится» – это мягко сказано. А песня должна была кое-что мне передать, напомнить кое о чем. Хотел бы я дать за это Сойеру по морде, но боюсь, что не могу.

– Потому что вы друзья? – отваживаюсь озвучить это слово я. – По крайней мере, были ими когда-то.

– Нет. На друзей можно положиться.

Я медленно киваю. Значит, это правда давняя обида.

– А на Сойера нельзя?

Седрик смотрит на меня, будто я не поняла чего-то важного.

– Нет, – медленно проговаривает он. – На Сойера можно. И тем не менее сейчас я бы хотел уйти.

Его взгляд устремлен на меня, и я боюсь того, что он скажет, и в то же время желаю этого. Живот наполняется этим ощущением американских горок в самой высокой точке, когда безумно хочешь нестись прямо вниз, а потом чтобы все перевернулось с ног на голову… и вместе с тем едва дышишь от страха.

– И если хочешь, Билли, только если не считаешь меня козлом, то я бы…

– Да?

– Не хотел уходить один. Я живу недалеко отсюда. – Он подается вперед, так что его лицо оказывается достаточно близко к моему, чтобы украсть поцелуй, если бы я решила рискнуть. – Пойдешь со мной?

Мне бы стоило уйти домой. Если не хочу, чтобы меня ранили, по-настоящему глубоко ранили, то я должна сейчас уйти. Но что-то внутри меня, та жадная часть, не знающая ни компромиссов, ни пощады – даже по отношению ко мне самой, – требует именно того, что я не могу получить. Забирает это безо всяких «но» и «если». Ей плевать на трудности и последствия, так всегда было.

Я думала, это в прошлом. То, что я оставила в Лондоне. Но, очевидно, теперь оно просто проявляется в другой форме.

– Тогда пошли к тебе.

Если продолжим в том же духе, то не доберемся до моей квартиры. Каждые несколько метров наши руки или бедра сталкиваются, и всякий раз этот контакт вызывает цепную реакцию новых прикосновений, и мы целуемся, пока один из нас не врезается спиной в стену дома или нас не ослепляют лучи фар проезжающего мимо автомобиля, заставляя пройти еще пару шагов. На путь, на который я обычно трачу двадцать минут, у нас уходит час.