Причина остаться полностью

В этот момент из одной лодки встают гости. Сойер мгновенно считывает мой взгляд и машет нам идти за ним. Затем быстро собирает стаканы и проводит висящей у него на фартуке тряпкой по сложенным поперек лодки веслам, которые служат столиком.

– И как ирландец? – любопытствует Седрик, пока мы усаживаемся на подушки.

– Кьер? Потрясающе. Может, еще раз приедет сюда летом. – Бармен заговорщицки понижает голос. – Народу было – не протолкнуться. Кьер пел что-то из Льюиса Капальди – мужчины плакали и пили. Потом поцеловал свою девушку, и тогда заплакали и запили женщины.

– Рад, что все поплакали, – говорит Седрик, а я спрашиваю:

– А ты тоже плакал?

– Море слез благодарности, – довольно отзывается Сойер. – Наконец-то снова полный зал. Скажи-ка… – Он уставился на Седрика со странным вопросительным выражением на лице, однако тот качает головой.

– Нет, забудь.

– Почему нет, Сид? Моя гитара еще стоит здесь, я подыгрывал Кьеру в одной песне.

– Тогда на сегодня клиенты уже наслушались твоего «голоса Эда Ширана».

Сойер раздраженно откидывает предплечьем волосы со лба.

– Вот ты принцесса!

– Иди один на свою жалкую сцену, Сойер, и трахни себя там в коленку.

– Я лучше трахну тебя в коленку, детка. Ну давай. Один раз.

– У Сойера голос, как у Эда Ширана? – Понимаю, что так немного подставляю Седрика, но он, похоже, не категорически против спеть с Сойером, просто колеблется. Их перепалка кажется мне безобидным подшучиванием двух мальчишек, которые периодически забывают, что оба уже выросли. Тем не менее лучше им остановиться, пока это не превратилось в серьезную ссору.

– Моему голосу необходимо фортепианное сопровождение, чтобы раскрыться во всю силу, – заявляет Сойер, пожав плечами.

Значит, Седрик играет на фортепиано? Что ж, если его мама – оперная певица, это логично. Вероятно, ему пришлось научиться играть еще в детстве.

– А ты не хочешь наконец сам научиться? Ах, забыл, тебе же обычно как минимум одна рука нужна для кое-чего другого.

– Ой, да ладно, Сид. Всего одну песню. И все ваши напитки будут за счет заведения.

– Ха-ха, – сухо отвечает Седрик, смотрит на меня, а я пытаюсь скромно изобразить щенячий взгляд.

Судя по всему, успешно, поскольку Седрик вздыхает:

– О’кей. Одну песню.

– Идет, – поспешно произносит Сойер, немного перегибается через меня и сильно хлопает Седрика по плечу. Даже чуть слишком сильно. У него на предплечье зимородок в акварельном стиле, яркие цвета бросаются в глаза. – Одну песню, которую выберу я.

– Сойер? – Седрик моментально становится серьезным. – Без глупостей.

– Ты же хорошо меня знаешь…

– Чтобы сразу блевануть.

– Остынь. Посидите пока, я принесу вам напитки. Что хочешь выпить, Билли? У меня есть португальское розовое. Знаю, в пабах не принято пить вино, но «У Штертебеккера» – исключение, хорошие вещи мы провозим на этот остров контрабандой.

– Звучит здорово, но мне еще вести машину. – Наверно. Возможно. Ну… весьма вероятно, конечно.

– Седрик может сесть за руль, – невозмутимо предлагает бармен.

Седрик кивает:

– Естественно, я с удовольствием тебя отвезу.

Седрик хочет повести мою машину? Моего Гомера? Даже если бы он умел обращаться со сверхчувствительным сцеплением, я бы этого не допустила. Да, я готова поделиться чем угодно с людьми, которые мне нравятся, но уж точно не своей машиной.

– Спасибо, но я буду просто шорле с соком, вишневым, если у тебя есть, – отказываюсь я, и Сойер убегает к бару, где к тому времени уже образовалась небольшая толпа из желающих заказать выпивку.

– Итак, фортепиано, – тихо произношу я. Это было ясно с самого начала. Само собой, парень вроде него обязан уметь играть на фортепиано. Как все мужчины мечты в слащавых сентиментальных фильмах.

Седрик ухмыляется:

– Клише воплотилось, да? Прости. Виновата мама.

– Так я и думала. Каково это, когда твоя мать – знаменитость?

Он запрокидывает голову и выдыхает.

– Я редко это ощущал. Никто из моих друзей ее не знал, и даже самые повернутые фанаты классической музыки не поджидают с визгами возле двери, а присылают душещипательные письма, написанные от руки, которые мама мне никогда не показывала. Она просто ходила на работу по вечерам, а в остальном ничем не отличалась от других матерей. Делала нам бутерброды, возила на плавание и в музыкальную школу и вместе с нами ругала дурацкие задания и учителей, если они ставили нам плохие оценки.

Мне очень хочется засмеяться, но в какой-то момент мое веселье обо что-то спотыкается. Он рассказывает о ней с любовью, и я невольно представляю себе, как кто-то поддерживал бы меня, когда я приносила домой не самые лучшие отметки. От отца следовала критика – объективная и, разумеется, всегда по делу. Но иногда я мечтала, чтобы меня пожалели, а не позвонили репетитору.

– А твой папа? – спрашиваю я. – Как он относился к душещипательным письмам от руки?

– Без понятия. Мы рано остались с мамой одни. О том, что было раньше, я мало что помню.