Причина остаться полностью

– «Сигнал». Да. С него все началось. Тогда мы загружали свои песни в интернет, на музыкальные порталы, в Ютьюбе, Инстаграме. И вдруг пришло электронное письмо от агентства, которое искало певца и автора музыки для саундтрека к фильму и пообещало нам золотые горы. Они сразу же купили «Сигнал» и заключили с нами контракт. – Меня по сей день терзают угрызения совести при мысли о том, что тогда произошло с Сойером, а особенно от того, как нам тогда было все равно.

– Сколько вам тогда исполнилось?

– Люку – девятнадцать, а мне – восемнадцать. Дети, но достаточно взрослые, чтобы осознавать: слишком большой публичности мы не переживем. В результате менеджеры создали Luce. Мои песни, голос Люка. Безликие и невидимые.

– Звучит чрезвычайно разумно для парней вашего возраста.

– Мы тоже считали себя жутко умными. – Путь нам преграждает занос из валунов, и мы перелезаем через них, поддерживая друг друга. – Впрочем, тогда мы еще не понимали, что значит выворачивать души наизнанку и отдавать на съедение внешнему миру.

– Успех порождает зависть, – замечает Билли.

Она даже представить себе не может.

– Успех означает, что каждый имеет право тебя унизить, что каждый имеет право высказываться о твоем творении, как ему захочется. После первого альбома я обнаружил, что не справляюсь. Следующие песни я писал уже без души, потому что не выносил того, что люди раздирали в клочья мои эмоции. Что они насмехались над ними, так как не могли прочувствовать. Никто ничего не заметил, потому что я по-прежнему проделывал хорошую работу. Никто…

– …кроме Люка.

– Да. И он… – У меня вырывается смешок. – Взбесился. Он не выносил полуискренности, с которой я писал. Ему всегда нужно было все, знаешь? Вне зависимости от потерь, никаких полумер. От себя он требовал того же. Он ждал от меня песен не хуже, чем «Сигнал» или «Slainte».

– Песня из плей-листа Ливи.

Я киваю.

– Я привык слышать голос Люка по радио. Со «Slainte» получилось по-другому, поскольку это непопулярная песня. Я оказался к такому не готов.

– Вы разругались из-за музыки?

– Да, – отвечаю я и поворачиваю к мягкому сухому песку. – Давай присядем здесь?

Похолодало, и, несмотря на худи, Билли мерзнет в тонком платье. Меня же прохладный ветер спасает от пятен пота на футболке. Однако она кивает и спокойно опускается на песок, поджав ноги. Я сажусь рядом с ней, и она кладет голову мне на плечо.

Наслаждаясь видом ночного моря и нашей близостью, я отгоняю чувство вины и тревогу из-за того, что, возможно, скоро, очень скоро она захочет от меня отшатнуться.

Море показывает, что нам нужно.

Мне нужен кто-то рядом и все мужество на свете, чтобы позволить этому сбыться.

– Мы сильно поссорились, – продолжает рассказывать Седрик. – В основном из-за песни, которую ты знаешь, потому что ее спел Сойер. Сойер играл у нас на басах, иногда на ударных. Мы часто тусовались вместе, и он мирил нас, когда мы с Люком цапались. А такое случалось довольно часто. Сойер говорил тебе, как называется песня?

Я качаю головой:

– Сойер мало чего мне рассказал.

– Она называется «Крис».

Не понимаю. Я помню, что в ней очень гневные, обвиняющие слова, но грустная музыка. Песня о человеке, до которого стараешься дотянуться, но раз за разом терпишь поражение.

Но эта история хорошо не закончится для принца выживших и его принцессы одиночества.

– Крис была тогда моей уже экс-девушкой, а песня – попыткой извиниться перед ней. Я написал текст от ее лица, чтобы сказать ей: ни в чем случившемся тогда нет ее вины. Хотел, чтобы она узнала.

Я вспоминаю. И как ни крути, в тебе, а не во мне проблема. Вот что она должна была узнать.

– И все рухнуло. – Седрик рассказывает дальше, словно позабыв о моем присутствии. Его голос звучит так, как будто он говорит с самим собой, а ветер, треплющий наши волосы и одежду, тут же уносит все звуки.

– Сначала – моя дружба с Сойером. Он ее любил, а я этого не увидел. Я видел лишь себя. А потом эта песня. Люк думал, что она потрясающая, сказал, что наконец снова появилась настоящая песня для Luce, и нам обязательно надо ее выпустить. У меня же мысль о том, что ее услышит весь мир, вызывала панику.

Я набираю горсть песка и пропускаю его сквозь пальцы. Постепенно мне становится ясно, почему он бросил учебу на музыкальном направлении, когда оставалось всего ничего до выпуска. Я содрогаюсь, представив, что нужно выскрести самое сокровенное из своей души – ее прекрасную сторону, но вместе с ней и ужасную, и постыдную, – а затем облечь в музыку и продать.